— Значит, так: вы с Владом возьмёте кредит на золовку. Не вопрос, а решение. — Тамара Ивановна положила ладонь на столешницу, будто припечатывая указ, и взгляд её скользнул по паспорту Светланы, валявшемуся рядом с ключами. — Ей не с кем больше посоветоваться.
Светлана не отрывалась от окна, за которым ноябрьская слякоть медленно превращалась в рыхлый, грязный снег. Внутри всё сжалось в один тугой, колючий комок. Она медленно обернулась.
— А мы с кем советуемся? — голос прозвучал ровно, почти буднично. — Или у нас в этой семье только у Ольги право на трудности?
— Не начинай, — свекровь сняла очки, протерла их подолом халата. — Не начинай эту свою песню про справедливость. Оля одна, бизнес на нуле, а у вас всё более-менее. Кто, если не семья?
— Семья, — повторила Светлана, подходя к столу и беря в руки паспорт. Тёплая, кожаная корочка. Её жизнь, её фамилия, которая сейчас казалась чужой. — А когда моей матери после операции нужно было, чтобы мы ей неделю побыли, ты что сказала? «Света, у теже свои заботы, найми сиделку, нечего отрывать Влада от работы». Помнишь?
Тамара Ивановна махнула рукой, будто отгоняя навязчивую муху.
— При чём тут это? Ситуации разные. Твоя мама — пенсионерка, государство ей обязано. А Оля — молодая, ей пробиваться надо. И мы должны создать ей тыл.
— Мы, — Светлана кивнула, открывая холодильник просто чтобы занять руки. — То есть я. Потому что мой паспорт, моя кредитная история. Влад-то у вас уже два раза перекредитовывался, его ни один банк просто так не даст.
— Ну вот, а твоя — чистая. Ты ж у нас осторожная, — в голосе Тамары Ивановны прозвучала едва уловимая насмешка. — Всегда семь раз отмеришь. Иногда надо и рискнуть. Для семьи.
Из гостиной донёсся звук телевизора — Влад включил футбол. Он всегда включал футбол, когда в кухне начинались разговоры «про деньги и помощь». Светлана громко хлопнула дверцей холодильника.
— Влад! Иди сюда, пожалуйста.
Он появился в проёме не сразу, с виноватым, уже заранее уставшим лицом.
— Чего? Я смотрю.
— Твоя мама предлагает нам взять кредит для Ольги. Точнее, мне взять. Ты в курсе?
Он потёр переносицу, взгляд его убежал в сторону, к кастрюлям на плите.
— Ну… мама говорила. Оле правда тяжко. Аренду подняли, поставщики с деньгами зажали. Если не влить, всё к чёрту пойдёт.
— И сколько «влить»? — спросила Светлана, глядя прямо на него.
— Ну… миллион семь. Примерно. Она расписку даст, конечно.
— Расписку, — Светлана тихо рассмеялась. — Отлично. А отдавать чем? Она же с прошлого своего «проекта» ещё должна, кажется? Тот самый кредит, что твоя мама гасила, продав дачу?
— Свет, не надо так, — Влад поморщился, как от зубной боли. — Она выкрутится. Надо только помочь переждать.
— Переждать, — повторила Светлана. Она села на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Влад, у нас ипотека. У нас своих денег до зарплаты зачастую не хватает. Мы себе новую стиралку три месяца откладывали. А тут — миллион семь. На кого? На твою сестру, у которой уже второй бизнес разваливается, потому что она считает себя гениальным стратегом, но не может договор без ошибок заполнить.
— Зависть — это плохое чувство, Светочка, — вставила Тамара Ивановна, наливая себе чай с таким видом, будто произносит непреложную истину. — Оля — боевая, не боится пробовать. А ты… ты хорошая, хозяйственная, но вот этой самой смелости тебе не хватает. Живёшь по накатанной.
Молчание повисло густое, липкое, как ноябрьский туман за окном. Светлана смотрела на мужа. Ждала. Хоть слова. Хоть какого-то «нет, мама, мы не можем». Но он смотрел в пол, в своём старом поношенном свитере, и был бесконечно далёк, будто на другой планете.
— Ты что молчишь? — наконец спросила она. Уже без злости. С пустотой внутри.
— А что я могу сказать? — он поднял на неё беспомощный взгляд. — Она же сестра. И мама права — если не мы, то кто?
— Кто… — прошептала Светлана. Она встала. — Хорошо. Пусть так. Но я не подпишу ничего. Ни завтра, ни послезавтра. Мне нужно подумать.
— О чём думать? — оживилась Тамара Ивановна. — Тут всё ясно как божий день. Надо помогать.
— Мама, отстань, — неожиданно резко бросил Влад. — Даст она тебе ответ, вот и всё.
Светлана вышла из кухни в комнату, прикрыла дверь. Прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном в густых сумерках зажигались жёлтые окна соседних домов. Где-то там люди ужинали, ссорились, смеялись, жили своей жизнью. А здесь, в этой трёхкомнатной коробке с ипотекой, решали, как удобнее распорядиться её будущим. Её паспортом. Её подписью.
Она вспомнила, как два года назад, когда Ольга только начинала свой первый «салон эксклюзивных букетов», Влад отдал ей их общие отпускные — сорок тысяч. «Вернёт через месяц, ей просто на раскрутку». Не вернула. Сказала: «Ой, братик, ты же не жадный? У тебя жена работает, а я одна». И он махнул рукой: «Да и бог с ними». А Светлана тогда копила на курсы повышения квалификации. Так и не поехала.
Дверь скрипнула. Вошёл Влад. Сесть не сел, стоял посреди комнаты, руки в карманах.
— Не кипятись, — сказал он глухо. — Я как-нибудь сам с мамой договорюсь. Может, найдём другой вариант.
— Какой, Влад? — она обернулась к нему. — Ты возьмёшь? У тебя уже три кредита. Ты за машину ещё два года платить будешь. Какой вариант?
— Не знаю я! — он взорвался, сжав кулаки. — На меня не кричи! Я между двух огней, понимаешь? Мама с одной стороны, ты с другой! И всем мне что-то надо!
— А тебе от меня что надо? — спросила Светлана тихо. — Чего ты хочешь? Чтобы я молча подписала и успокоилась?
Он промолчал. Этот молчаливый, виноватый упрёк был хуже любой истерики. Она всё поняла.
— Выходит, так, — сказала она. — Выходит, твоя «семья» — это они. А я так… приложение. Которая должна, обязана и не имеет права возмущаться.
— Да нет же! — он попытался взять её за руку, но она отдернула ладонь. — Просто надо же и родных понимать! Мама не может смотреть, как Оля мучается. Она же её одна поднимала, после отца…
— А меня кто поднимал? — вдруг сорвалось у Светланы, и голос предательски задрожал. — Моя мама одна на двух работах горбатилась! И я ей не влетаю каждые полгода с просьбами спасти мой разваливающийся бизнес! Я работаю, Влад. Я бухгалтер в конторе, где начальник скотиной прикидывается, чтобы не повышать зарплату. Я считаю каждую копейку в нашем доме. А Ольга — «мучается». Потому что ей захотелось быть владелицей салона, а не идти нормально работать.
— У неё призвание! — упёрся Влад.
— Призвание влезать в долги и тянуть из семьи последнее? Отличное призвание.
Она увидела, как сжимаются его челюсти. Знакомая гримаса раздражения.
— Вот всегда так, — проворчал он. — Всегда ты её в чём-то обвиняешь. Завидуешь, что ли? Что она свободная, а ты…
Он не договорил, но слова повисли в воздухе, острые и ядовитые.
— Что я? — Светлана выпрямилась. — Я — что? Зануда? Скучная? Не летаю в облаках? Говори.
— Да брось ты, — он махнул рукой и вышел, хлопнув дверью.
Светлана осталась одна. Сквозь тонкую стенку доносился приглушённый голос Тамары Ивановны: «…не понимает она солидарности… наша Оленька…». И тихий, утробный гул телевизора.
Она села на край кровати, обхватила руками колени. Больше не плакала. Слёзы кончились месяц назад, когда свекровь «временно» переехала к ним после продажи своей квартиры, чтобы «поддержать Олю морально». Три недели этой «моральной поддержки» превратили дом в филиал ада. Её советы на каждый шаг, её еда, которую она готовила «как надо», её вздохи, когда Светлана приходила с работы позже восьми.
А теперь — кредит. Миллион семь. На её имя. Её ответственность. Её нервотрёпка с банками, коллекторами, если что. Потому что «семья».
Она встала, подошла к шкафу, отодвинула стопку своего белья. На самом дне лежала папка с документами. Свидетельство о регистрации права на квартиру. Только её имя. Её мама, продав свою крохотную двушку в родном городе, добавила на первый взнос. «Чтобы у тебя, дочка, своё было. Независимое». Мама тогда так и сказала: «Независимое».
Светлана провела пальцами по прохладной пластиковой обложке. Потом открыла нижний ящик комода, достала старый блокнот в потрёпанной обложке. Ведение домашних расходов. Аккуратные столбики цифр: ипотека, коммуналка, продукты, бензин. Строка «прочее» — всегда минимальная. «Накопления» — обычно пустая. А теперь должна была появиться строка «кредит для Оли». На годы вперёд.
Она закрыла блокнот. Прислушалась. В гостиной стало тихо. Видимо, Влад ушёл выгуливать собаку, хотя делал это обычно утром. Значит, просто сбежал. От разговора. От неё. Тамара Ивановна, судя по звукам, копошилась на кухне, перемывая уже чистую посуду — её вечный ритуал утверждения власти.
Светлана взяла телефон, вышла в интернет. Открыла сайт банка, где у неё была зарплатная карта. Раздел «Кредиты». Калькулятор. Вбила сумму: 1 700 000. Срок: пять лет. Ежемесячный платёж высветился цифрой, от которой похолодело внутри. Это больше половины её зарплаты. На пять лет. При условии, что её не уволят, она не заболеет серьёзно, в стране не случится очередной кризис.
Она положила телефон. В голове, медленно, как тяжёлый жернов, стало поворачиваться какое-то решение. Ещё смутное, сырое, пугающее. Но решение.
На кухне звонко упала тарелка. Послышалось сдержанное «ой» и ворчание. Светлана глубоко вдохнула и вышла.
Тамара Ивановна собирала осколки.
— Сама виновата, скользко, — бросила она, не глядя на невестку. — Хорошая тарелка была, из сервиза.
Светлана молча взяла совок и щётку, подмела осколки, вытрясла в мусорное ведро.
— Я не буду брать этот кредит, Тамара Ивановна, — сказала она ровно, стоя у мойки.
Свекровь выпрямилась, медленно вытерла руки о фартук.
— Это окончательно?
— Да.
— И не подумаешь о последствиях? — голос стал ледяным.
— Подумала. Последствия для меня будут ужасными, если я его возьму.
— Эгоистка. Подумала только о себе. А кровь родную на произвол судьбы бросить — это ничего?
— Кровь родную, — повторила Светлана. — А я вам кто? Не родня? Или родня только та, которую нужно спасать?
— Ты — жена моего сына. И должна быть ему опорой, а не камнем на шее со своими принципами.
Светлана вдруг улыбнулась. Сухо, безо всякой радости.
— Знаете, а я, кажется, устала быть «опорой». Хочу побыть просто человеком. Который имеет право сказать «нет».
Дверь от подъезда хлопнула. Вернулся Влад, с холодным запахом улицы. Он сразу почувствовал натянутую тишину, замер в проёме.
— Что опять? — устало спросил он.
— Твоя жена, — четко выговорила Тамара Ивановна, — официально заявила, что помогать семье не намерена. Никак. Значит, и разговаривать больше не о чем.
Влад посмотрел на Светлану. В его глазах мелькнуло что-то сложное: и растерянность, и злость, и беспомощность.
— Свет… может, всё-таки…
— Нет, Влад, — перебила она. Тихо, но так, что стало окончательно ясно. — Никак. Ни кредита, ни залога, ни расписок. Пусть Ольга ищет другие варианты. Продаёт машину. Идёт работать по найму. Как все.
— Она не сможет! — вырвалось у него. — Она не приспособлена к этому!
— Научится, — холодно ответила Светлана. — Или не научится. Это её жизнь. А я свою устраивать хочу. Без долгов в миллион семь на пять лет.
Она повернулась и пошла в комнату. На этот раз закрыла дверь на ключ. Щёлкнуло тихо, но на весь дом.
Тишина за дверью длилась недолго. Сначала — приглушённый, но яростный шёпот Тамары Ивановны. Потом — более низкий, взвинченный голос Влада. Светлана не вслушивалась. Она сидела на кровати, уставясь в темноту за окном, и чувствовала странную, леденящую пустоту. Решение было принято. Теперь оно начало жить своей жизнью, обрастать последствиями.
Через полчаса в дверь постучали. Не мягко, а твёрдо, требовательно.
— Света. Открой. Поговорить надо, — голос Влада был напряжённым, без намёка на просьбу.
Она медленно поднялась, отперла. Он вошёл, не снимая куртки. Лицо осунувшееся, глаза бегающие.
— Мама расстроена. Сильно.
— Я понимаю.
— Понимаешь? — он усмехнулся коротко и неприятно. — А мне кажется, тебе наплевать. Ты решила — и всё. Как стена.
— А что я должна была сделать, Влад? — спросила она без вызова, с искренним любопытством. — Согласиться? Улыбаться? Подписать бумаги и потом двадцать лет отдавать, пока твоя сестра будет придумывать новую гениальную авантюру?
— Не авантюру! Бизнес! — он повысил голос. — Ты просто её не понимаешь! У неё мозги по-другому устроены!
— Ура. И кошелёк должен быть устроен по-другому — за чужой счёт.
Он задышал глубже, сжал виски пальцами.
— Ладно. Хорошо. Не будем про кредит. Но мама… Она теперь говорит, что оставаться здесь не может. В атмосфере неприятия и жадности.
Светлана внимательно посмотрела на него.
— И куда она пойдёт? К Ольге? В ту самую однушку, где у Ольги и так бардак и долги?
— Нет… — он помялся. — Она говорит… что мы должны съехать. Всё. Снять что-то на троих. Чтобы быть вместе. Поддержать друг друга в трудную минуту.
В воздухе что-то хрустнуло. Светлана поняла всё сразу, до конца. Не кредит — так другой шантаж. Более изощрённый.
— Понятно, — сказала она очень тихо. — Ты, она и твоя мама. Снимаете жильё. А я?
— Ну… — он избегал её взгляда. — Мама считает, что раз ты не готова делиться трудностями семьи, то и жить вместе незачем. Что это… ненормально.
— А квартира? Ипотека? — спросила Светлана, и каждое слово давалось с усилием.
— Квартира твоя. Ты и плати. — Он выпалил это, наконец посмотрев на неё. В его глазах была какая-то ошалелая решимость, наведённая, несомненно, матерью. — Мы уедем. Ипотеку тяни одна. Раз ты такая самостоятельная.
Она несколько секунд просто смотрела на него, пытаясь узнать в этом человеке того Влада, за которого выходила замуж. Того, кто смешил её дурацкими анекдотами, кто боялся мышей, кто носил её на руках, когда она сломала ногу. Его не было. Перед ней стоял незнакомец, загнанный в угол материнской логикой и готовый сжечь свой дом, чтобы доказать что-то. Или не готовый, но уже согласившийся.
— Ты понимаешь, что говоришь? — спросила она без интонации. — Бросить квартиру. Оставить меня одну с платежом в сорок тысяч? На мою зарплату в пятьдесят?
— Найдёшь способ! — резко сказал он. — Подработаешь! Или… или сдашь комнату! Много вариантов! А нам надо быть вместе сейчас. Оле помочь, маму поддержать.
Светлана кивнула. Медленно, будто голова стала чугунной.
— Хорошо. Ваш вариант ясен. А теперь послушай мой.
Она подошла к столу, взяла папку с документами, вытащила оттуда свидетельство на квартиру.
— Квартира моя. Куплена на деньги моей матери. Выплачиваю я. Значит, и решать, что с ней делать, буду я. Вы — ты и твоя мама — можете съехать. Когда захотите. Сегодня, завтра. Без проблем. Но ипотека дальше — на вас двоих пополам.
Он остолбенел.
— Как это на нас?
— А так. Ты прописан здесь. Ты — мой муж. И по закону, если мы не разведены, твои доходы — это общие средства семьи, которыми оплачиваются общие нужды. Жильё — общая нужда. Если ты съезжаешь, это не снимает с тебя ответственности. Я подаю на алименты. На содержание жены и на оплату совместного жилья. Суд обяжет тебя платить половину. Или какую-то часть. Но платить. Или мы разводимся, и тогда я требую раздел долгов, нажитых в браке. А твои кредиты на машину — это тоже общие долги. Так что, милый, прежде чем пугать меня ипотекой, посоветуйся с юристом.
Она говорила спокойно, ровно, как будто диктовала бухгалтерский отчёт. Всю эту информацию она где-то с краюшку сознания копила давно, с тех пор как впервые услышала от подруги про её развод. И вот теперь она вылилась наружу, холодная и железная.
Влад побледнел. Он явно не ожидал такого. Он ждал слёз, истерики, мольбы. А получил юридическую консультацию.
— Ты… ты с ума сошла? Алименты?! Мы же вместе!
— А вот как раз перестаём быть вместе, — поправила она. — Ты сам сказал — вы съезжаете. Чтобы быть «настоящей семьёй». Поздравляю. А со мной, выходит, ты семьёй не был. Я была кошелёк с паспортом. Кошелёк отказал — кошелёк стал ненужным.
— Я так не говорил! — крикнул он.
— Всё было сказано. И не словами. Делами, — она положила свидетельство обратно в папку. — Так что решай. Или мы все остаёмся здесь, и ищем другие способы помочь Ольге — без моего кредита. И твоя мама принимает правила этого дома, а не устанавливает свои. Или вы съезжаете, и я начинаю заниматься своей жизнью. В одиночку. Но по закону.
Она увидела, как в его глазах мечется паника. Он оказался в ловушке. С одной стороны — мать с её ультиматумом, с другой — холодная реальность в лице жены, которая внезапно перестала быть безропотной.
— Мама этого не переживёт… — пробормотал он.
— Выбор за тобой, Влад. Ты взрослый мужчина. Вроде бы.
Он вышел, не сказав больше ни слова. Светлана снова заперла дверь. Руки дрожали. Она поднесла их к лицу, глубоко, судорожно вдохнула. Страшно было до тошноты. Но и… освобождающе. Она перешла Рубикон. Теперь обратной дороги не было.
Последующие дни тянулись, как густой, тяжёлый сироп. В квартире царила ледяная вежливость. Тамара Ивановна молчала, но её молчание было красноречивее любых слов — полное презрение, бойкот. Она готовила теперь только на себя и сына, мыла только свою посуду. Влад был как затравленный зверь: молчаливый, угрюмый, пропадающий на работе или просто на улице.
Светлана жила как в тумане. Работа стала отдушиной. Цифры, отчёты, проводки — там был ясный, понятный мир, где дважды два всегда четыре, а за нарушение сроков сдачи баланса есть конкретные штрафы. Дома же — непробиваемая стена отчуждения.
Однажды вечером, вернувшись, она не застала никого. На столе лежала записка, написанная нервным почерком Влада: «Уехали к Оле. Поговорить». Сердце ёкнуло, но не от страха, а от предчувствия чего-то окончательного. Она накормила кота, села у телевизора, но не включала его. Ждала.
Они вернулись за полночь. Влад вошёл первый, за ним — Тамара Ивановна с каменным лицом. От неё пахло духами и чужим домом.
— Ну что? — спросила Светлана, не вставая с кресла.
Влад сел напротив, устало бросив куртку на пол.
— Всё. Катастрофа. У Оли завтра отключают свет за долги. Арендодатель грозит выселением через неделю. Поставщик подал в суд.
— Печально, — сказала Светлана. — И что она будет делать?
— Что, что… — вмешалась Тамара Ивановна, её голос дрожал от сдержанных рыданий. — Кончать с собой, наверное! Потому что родственникам на неё наплевать!
— Мама, прекрати, — без сил сказал Влад. Он посмотрел на Светлану. — Свет… есть вариант. Единственный. Я нашёл… нашёл людей. Частных инвесторов. Они дают быстро, под расписку. Но под залог.
Светлана молча ждала продолжения.
— Залог… машина не катит, у неё и так кредитная. Нужна недвижимость, — он проглотил комок. — Твоя квартира. Только справка из БТИ о собственности. Не сама квартира, не договор! Просто справка, что она у тебя есть, как дополнительная гарантия. На полгода. Оля к лету выйдет на обороты и всё закроет.
Комната завертелась. Светлана закрыла глаза на секунду, потом открыла.
— Частные инвесторы. Это значит ростовщики. Под сколько процентов?
— Ну… немного выше банковских…
— Сколо? — переспросила она жёстко.
— Три в месяц, — выдохнул он.
Она рассмеялась. Коротко, сухо.
— Три процента в месяц. Это тридцать шесть в год. Это грабёж, Влад. Это кабала на всю жизнь. И под залог моей квартиры. Даже не справка, а сам факт, что квартира есть, они используют, чтобы выбивать деньги. Ты это понимаешь?
— Она отдаст! — крикнула Тамара Ивановна. — Она дала слово! Ты что, не веришь своему человеку?
— Своему — верю, — холодно парировала Светлана. — Ольга мне не свой человек. И вы, кажется, тоже. Так что нет. Ни справки, ни разговоров.
Влад вскочил. Лицо его исказила настоящая ярость.
— Да что ты себе позволяешь?! Это же жизнь сестры на кону! Ты что, совсем сволочь?
Впервые за всё время она испугалась его. Но страх парадоксально придал сил.
— Нет. Сволочь — это тот, кто подсовывает жене договор с ростовщиками. Сволочь — это та, что готова разорить чужую жизнь, лишь бы выгородить свою неудачливую дочь. А я — просто человек, который защищает то, что ему дорого. Свой дом. Своё спокойствие. Своё будущее.
— Будущее? — истерически засмеялась Тамара Ивановна. — Какое у тебя будущее? Одна, злая, старая! Кто к тебе пойдёт? Кому ты нужна будешь?
Слова ударили в самое больное, но Светлана только выпрямилась.
— Лучше одной, чем в такой «семье». Решение окончательное. И разговор окончен.
Наступила мёртвая тишина. Потом Тамара Ивановна, не сказав больше ни слова, пошла в свою комнату (бывший кабинет) и захлопнула дверь. Влад ещё секунду постоял, сжимая и разжимая кулаки, потом резко развернулся и ушёл в гостиную. Лёг на диван, отвернувшись к стене.
Светлана осталась в центре комнаты. В ушах звенело. В горле стоял ком. Но слёз не было. Была только усталость. Вселенская, до самых костей.
Утром она проснулась от звуков сборов. Вышла на кухню. Тамара Ивановна, уже одетая, упаковывала в сумку свои чайные пакетики, ложки, тапочки. Влад молча складывал в дорожную сумку свои вещи из прихожей.
— Уезжаете? — спросила Светлана.
— Да, — коротко бросил Влад, не глядя. — К Оле. На время.
— Насовсем, — поправила Тамара Ивановна, застёгивая сумку. — В этой атмосфере я дышать не могу. Сына я заберу. А ты… живи как знаешь. Наслаждайся своей эгоистичной свободой.
Светлана молча наблюдала, как они, не глядя друг на друга, покидают квартиру. Влад на прощанье бросил ключи на тумбу в прихожей. Звякнули. Дверь закрылась.
Тишина обрушилась, оглушительная, абсолютная. Она обошла пустую квартиру. В комнате свекрови — голый матрас, пустые полки. В гостиной — след от кружки на столе. Всё её. И всё чужое.
Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла старенькая иномарка Влада. Он грузил в багажник сумки. Тамара Ивановна уже сидела внутри. Он сел за руль, несколько секунд сидел неподвижно, положив голову на руль. Потом машина тронулась и медленно растворилась в сером ноябрьском утре.
Светлана стояла у окна долго. Потом медленно пошла на кухню, поставила чайник. Руки делали всё сами: насыпали заварку, наливали кипяток. Она села за стол, обхватила горячую кружку ладонями. Смотрела на пустой стул напротив. Тот, на котором всегда сидел Влад.
И вдруг поняла, что чувствует. Не боль. Не тоску. Облегчение. Страшное, пугающее, но — облегчение. Как будто вытащили занозу, которая гноилась годами. Больно, кровоточит, но уже не отравляет.
Прошла неделя. Месяц. Декабрь окутал город колючим морозцем и ранними сумерками. Жизнь вошла в новое, непривычное русло. Одна. Ипотека висела дамокловым мечом, но, отложив все немедленные траты, продав старый ноутбук и взяв подработку по вечерам (составление отчётов для маленьких ИП), Светлана поняла: потяну. Тяжело, впритык, но потяну.
Влад не звонил. Раз прислал сообщение: «Как ты?». Она ответила: «Нормально». Больше ничего. От Ольги узнала через общих знакомых: в итоге помог какой-то «друг», бизнес окончательно рухнул, она устроилась администратором в салон сотовой связи. Тамара Ивановна, говорят, очень сильно сдала.
Под Новый год Светлана купила себе маленькую, живую ёлку в горшке. Украсила её одной гирляндой. Сидела вечером тридцать первого, пила шампанское одна, смотрела «Иронию судьбы». И когда герои запели «Если у вас нету тёти…», она вдруг рассмеялась. Громко, искренне. Потом заплакала. И снова засмеялась. Катарсис.
Ровно в полночь раздался звонок в дверь. Она вздрогнула. Подошла, посмотрела в глазок. На площадке стоял Влад. Один. Без цветов, без подарка. Просто стоял, опустив голову.
Она открыла. Морозный воздух ворвался в тёплый подъезд.
— С Новым годом, — хрипло сказал он.
— И тебя, — ответила она.
— Можно? На минуту.
Она молча отступила, пропуская его. Он вошёл, неуверенно снял ботинки. Прошёл в гостиную, увидел ёлку, одинокий бокал на столе.
— Как… дела? — спросил он.
— Выживаю. А у тебя?
— Тоже. Мама у Оли. Не очень… Там тесно. И они сёстры постоянно. Оля срывается на неё. Мама плачет. Я на работе вкалываю, чтобы за их долги хоть минималки платить… — он замолчал, сглотнул. — Всё… не так, Свет.
Она молчала.
— Я… я был идиот, — выговорил он с трудом. — Полный, законченный. Меня намяли, как пластилин. И я… я тебя потерял.
— Не терял то, чего не было, — тихо сказала она. — Ты меня давно в свою семью не брал, Влад. Я была инструментом. Удобным, пока не сломался.
— Нет! — он резко поднял на неё глаза, и в них была настоящая боль. — Я тебя люблю. Просто… я не знаю как. Я привык, что мама решает. Что она знает, как лучше. А она… она просто Олю любит больше всего на свете. А меня… меня использует, чтобы ей помочь. Я это только сейчас понял.
Светлана смотрела на него. На этого уставшего, потертого мужчину, который наконец-то прозрел. Но было уже поздно. Щемяще, горько, но поздно.
— Что ты хочешь? — спросила она. — Вернуться?
Он замер, потом медленно покачал головой.
— Нет. Я не имею права. Я… я пришёл сказать, что ты была права. Во всём. И извиниться. Хоть это уже ничего не изменит.
Он постоял ещё минуту, потом кивнул и пошёл к выходу. У двери обернулся.
— Ипотеку… я буду помогать. Как смогу. Не алименты, просто… так. По-человечески.
— Не надо, — сказала она. — Справлюсь сама. Устраивай свою жизнь. Настоящую.
Он ещё раз кивнул и вышел. Дверь закрылась тихо.
Светлана вернулась к окну. Видела, как он вышел во двор, сел в машину. Долго сидел, не заводил мотор. Потом всё же уехал. Хвостовые огни растворились в ночи.
Она вернулась к столу, долила в бокал шампанского. За окном рассыпались разноцветные залпы салюта. Новый год.
Она подняла бокал — перед пустым стулом напротив.
— За свободу, — сказала вслух. — Страшную, одинокую, но свою.
И выпила. До дна.
Конец.