Поэт с фамилией соседа 2
В тринадцать лет Василий поступил в Московский университетский пансион. Это было уже серьезно — лучшее учебное заведение России после Царскосельского лицея.
В пансионате Василий встретил ребят из лучших семей России. Тургеневы, Воейковы, Протасовы... Богатые, знатные, уверенные в себе.
— А ты откуда? — спросил его сосед по комнате Андрей Тургенев.
— Из Тульской губернии. Отец — помещик.
— Богатый?
— Не очень, — соврал Василий. Объяснять сложности своего происхождения не хотелось.
Зато в учебе он быстро вырвался вперед. Особенно по словесности и языкам.
— Жуковский! — звал преподаватель русской литературы. — Прочтите свой перевод из Горация.
Василий прочитал:
— Отлично! — хвалил учитель. — Чувствуете ритм оригинала, передаете смысл точно.
Одноклассники зауважали Василия за ум и талант. А он подружился с братьями Тургеневыми и Александром Воейковым.
— Слушай, Жуковский, — говорил ему Андрей Тургенев, — а ты серьезно думаешь стать поэтом?
— Не знаю. Само как-то пишется.
— А может, в университет поступить? На словесное отделение?
— Отец денег не даст. Говорит, поэзия — занятие для богатых бездельников.
— А переводы? Переводчики хорошо зарабатывают.
Василий задумался. Переводы... А ведь это идея!
---
На каникулах в Мишенском он рассказал о своих планах Афанасию Афанасьевичу:
— Хочу переводить с немецкого и английского. Говорят, за хорошие переводы прилично платят.
— А кого переводить будешь?
— Поэтов. Гете, Шиллера, английских авторов.
Бунин помолчал:
— Попробуй. Только сначала покажи образец.
Василий принес перевод баллады Готфрида Бюргера "Ленора".
— Хорошо, — признал отец. — И по-русски звучит хорошо. Может, действительно найдешь себе заработок.
Осень 1802 года. Дожди, слякоть, тоска. Жуковский сидел в своей комнате в Мишенском и понимал — дальше так нельзя.
Афанасий Афанасьевич болел. Хозяйство приходило в упадок. А Василий... Василий был никем. Не наследник, не полноправный сын. Просто молодой человек с тетрадкой стихов.
— Что делать буду? — думал он, глядя в окно на серое небо.
И тут пришло письмо из Тулы.
"Дорогой Василий Андреевич! — писала Варвара Афанасьевна Юшкова. — Приезжайте к нам. Дом большой, места всем хватит. А вам будет где спокойно работать над стихами."
Варвара Афанасьевна — племянница Бунина, жена губернского прокурора. Умная женщина, любительница литературы.
— Поезжай, — сказал Афанасий Афанасьевич. — Там тебе лучше будет. И общество подходящее.
В ноябре Жуковский приехал в Тулу.
---
Дом Юшковых на Киевской улице встретил его теплом и уютом. Большие комнаты, хорошая библиотека, радушные хозяева.
— Василий Андреевич! — обняла его Варвара Афанасьевна. — Наконец-то! Дядюшка столько о вас рассказывал.
- Знакомьтесь, это наша дочь - Екатерина Андреевна.
Девушка была необыкновенно красива — с большими, задумчивыми глазами, светлыми волосами и тонкой фигурой. Но больше всего Жуковского привлекало в ней не внешнее очарование, а внутренняя глубина. Екатерина любила литературу, искусство и часто вела долгие беседы о поэзии и философии. Она легко могла процитировать Карамзина или перевести строки из Шиллера — редкое качество для девушки того времени.
С первого взгляда между ними возникло особое чувство. Для Жуковского Екатерина стала не просто собеседницей, но и источником вдохновения. Многие его ранние стихи, написанные в Туле, были посвящены ей.
Однако отношения между ними оставались сложными. Екатерина Андреевна, будучи дочерью состоятельного человека, не могла позволить себе связать свою судьбу с человеком, который формально не имел ни богатства, ни высокого положения. Это создавало невидимую преграду между ними.
Одним из вечеров, когда они сидели в гостиной, Екатерина заговорила о будущем. Ее голос звучал мягко, но в нем чувствовалась тревога.
— Василий Андреевич, куда ведет ваш путь? Вы так талантливы… но мир жесток к тем, кто стоит на границе двух миров.
Жуковский опустил глаза. Он понимал, что она намекает не только на его происхождение, но и на невозможность быть вместе.
— Я не знаю, Катенька, — ответил он. — Возможно, мой путь — это стихи. Возможно, я должен найти свое место в литературе, чтобы доказать, что даже тот, кто рожден вне закона, может стать частью вечности.
Снег падал медленно, словно нехотя касаясь земли. Ветер шептал что-то древнее, загадочное, и его голос терялся в узких переулках Тулы. В этот зимний вечер 1803 года дом Ивана Петровича Юшкова казался особенно тихим. За окнами мелькали силуэты деревьев, покрытых инеем, а внутри — тепло очага и приглушенный свет свечей.
Василий Жуковский сидел за столом в библиотеке. Перед ним лежали исписанные листы бумаги, чернильница и перо. На его лице застыло выражение сосредоточенности, но в глазах читалась тревога. Он писал стихи, но мысли его были далеко — в прошлом, в том самом времени, когда он был еще ребенком, живущим между двух миров: миром крепостного быта и дворянским кругом семьи Буниных.
Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Екатерина Андреевна Юшкова. Она была одета в простое платье из серого шелка, а ее волосы были собраны в аккуратную прическу. Катя, как называл ее Жуковский, всегда была для него чем-то большим, чем просто родственница. Она была его музой, его надеждой и, возможно, его болью.
— Василий Андреевич, — произнесла она мягким голосом, подходя ближе, — вы снова пишете? Уже полночь…
Жуковский поднял голову и улыбнулся, хотя улыбка выглядела вымученной.
— Да, Катенька. Стихи не ждут удобного часа. Они приходят, когда их зовут.
Она присела рядом, сложив руки на коленях. Глаза ее блестели в свете свечей.
— О чем же вы пишете сегодня?
Он помолчал, глядя на исписанные строчки. Потом отложил перо и вздохнул.
— О том, что невозможно забыть… О моей матери. О тех днях, когда я был еще ребенком в Мишенском. О том, как судьба играет с человеком, словно пешкой на шахматной доске.
Екатерина нахмурилась.
— Вы так редко говорите о своем детстве. Я знаю только то, что ваша мать была турчанкой…
Жуковский кивнул, но в его глазах появилась тень. Он встал и подошел к окну. Снег продолжал падать, укрывая все вокруг белым покрывалом.
— Да, моя мать была турчанкой. Ее звали Сальха. Мать уехала, когда мне было всего несколько лет. Я рос среди крепостных, пока меня не взяли в дом Буниных.
— Но разве это не благо? — тихо спросила Екатерина. — Разве они не дали вам все, что нужно для жизни?
Жуковский повернулся к ней. Его лицо осветилось мягким светом, но в нем читалась горечь.
— Да, они дали мне крышу над головой, образование, даже любовь… Но я всегда чувствовал себя чужим. Даже здесь, в вашем доме, среди людей, которые относятся ко мне с теплотой, я остаюсь тем, кто стоит на границе двух миров. Мои стихи — это попытка найти свой путь. Найти себя.
Екатерина молчала. Она знала, что Василий никогда не говорит об этом открыто. Его слова звучали как исповедь, как признание в том, чего он сам не мог понять до конца.
— Знаете, Катенька, — продолжил он, — иногда мне кажется, что моя судьба связана с какой-то тайной. Иногда я думаю, что моя мать, Сальха, оставила мне не только жизнь, но и какое-то предначертание. Может быть, именно поэтому я пишу стихи. Чтобы раскрыть эту тайну.
Екатерина поднялась и подошла к нему. Она положила руку на его плечо.
— Василий Андреевич, вы слишком много думаете. Может быть, ваша судьба — не в разгадывании тайн, а в том, чтобы создавать красоту? Чтобы через ваши стихи люди находили ответы на свои вопросы?
Он посмотрел на нее, и на мгновение в его глазах мелькнула искра надежды.
— Возможно, вы правы, Катенька. Возможно, мне стоит просто писать… и верить.
Они замолчали, слушая, как ветер шепчет за окном. Снег продолжал падать, укрывая все следы, словно стирая прошлое. Но в душе Жуковского тяжесть тайны его происхождения оставалась живой, как и его стремление найти свое место в мире.
— Но разве это справедливо? — спросила она. — Почему вы должны нести на себе эту тяжесть? Вы ведь не выбирали свою судьбу.
Он улыбнулся, но в этой улыбке была горечь.
— Никто из нас не выбирает свою судьбу, Катенька. Мы лишь идём по пути, который нам предначертан. Иногда я думаю, что моё рождение — это не просто случайность. Возможно, я должен был родиться на границе двух миров, чтобы понять их лучше, чем кто-либо другой. Чтобы через свои стихи объединить их.
Екатерина задумалась. Она знала, что Жуковский часто пишет о любви, о потерях, о надеждах, которые так редко сбываются. Но сейчас, глядя на него, она впервые почувствовала, что эти стихи — не просто слова. Это крик его души, попытка найти смысл в том, что кажется бессмысленным.
— А как же вы сами? — спросила она тихо. — Что вы хотите для себя?
Жуковский снова повернулся к окну. Снег продолжал падать, и в его белой бесконечности ему почудилось что-то вечное, недостижимое.
— Я хочу… быть услышанным. Не ради славы, нет. Я хочу, чтобы мои стихи нашли тех, кому они нужны. Чтобы они помогли кому-то найти ответы, которых не хватает мне самому.
Екатерина молчала. Она чувствовала, что между ними возникла невидимая преграда — не из слов, а из того, что осталось невысказанным. Она знала, что её собственная судьба уже предрешена: отец выбрал для неё жениха, богатого помещика из соседней губернии. Но каждый раз, глядя на Жуковского, она ловила себя на мысли, что готова отказаться от всего ради этого человека, который так глубоко чувствует и так беззаветно творит.
— Василий Андреевич, — сказала она, наконец, — обещайте мне одну вещь.
— Что же? — спросил он, поворачиваясь к ней.
— Обещайте, что никогда не перестанете писать. Даже если жизнь станет трудной, даже если вам покажется, что никто вас не слышит. Потому что я знаю: ваши стихи найдут тех, кто нуждается в них больше всего.
Жуковский посмотрел на неё долгим взглядом. В её глазах он увидел ту самую веру, которой так часто не хватало ему самому. И в этот момент он понял, что Екатерина Андреевна стала для него не просто музой, но и частью его души — той, которую он будет носить в себе всю жизнь.
— Я обещаю, Катенька, — сказал он тихо. — Я буду писать. Для вас. Для себя. Для всех, кто ищет свет в темноте.
Они замолчали, слушая, как ветер шепчет за окном. Снег продолжал падать, укрывая следы прошлого, но в сердцах обоих что-то изменилось навсегда.
Через несколько недель Екатерина была официально помолвлена. Жуковский знал, что их пути расходятся, но он продолжал писать. Его стихи становились всё более зрелыми, глубокими, пронизанными философскими размышлениями о жизни и любви.
Прощаясь с Катенькой в саду, он сказал:
— Катенька, я уезжаю в Москву. Там меня ждут новые возможности, новые знакомства. Но знайте: я никогда не забуду вас.
Она кивнула, стараясь сдержать слёзы.
— Будьте счастливы, Василий Андреевич. И помните: ваши стихи уже изменили мир.
Он улыбнулся и добавил:
— Возможно, однажды они изменят и нашу судьбу.
А впереди его ждала Москва, где он стал одним из самых влиятельных поэтов своего времени, чьи переводы и оригинальные произведения навсегда вошли в историю русской литературы.
Первые дни в Москве были непростыми. Жуковский снял скромную комнату в доме одного из знакомых, где мог сосредоточиться на писательстве. Он продолжал работать над стихами, перечитывал свои старые записи и дорабатывал новые произведения. Но главное — он начал активно общаться с московскими литераторами.
Встреча с Карамзиным
Однажды в конце апреля Жуковский получил приглашение на литературный вечер в доме Николая Михайловича Карамзина. Это был человек, чьё влияние на русскую литературу того времени трудно переоценить. Автор «Бедной Лизы» и редактор журнала «Вестник Европы», Карамзин был кумиром для многих молодых писателей, включая Жуковского.
Когда Жуковский вошёл в гостиную дома Карамзина, он сразу почувствовал особую атмосферу: здесь собрались самые яркие представители литературного мира Москвы. Среди них были Иван Дмитриев, известный поэт и государственный деятель, и другие деятели культуры. Сам Карамзин тепло встретил молодого человека:
— А вот и наш новый поэт! — воскликнул он, протягивая руку. — Я прочёл ваше «Сельское кладбище». Какие строки! Вы затронули тему, которая трогает сердца всех, кто способен мыслить о вечности.
Жуковский поблагодарил, чувствуя волнение. Разговор с Карамзиным стал для него важным моментом: он понял, что его творчество действительно имеет значение, что его голос слышен.
На том же вечере состоялась ещё одна важная встреча — с Иваном Ивановичем Дмитриевым, который позже станет близким другом Жуковского. Дмитриев, сам автор лирических стихов, высоко оценил работы молодого поэта.
После встречи с Карамзиным и Дмитриевым Жуковский стал более активно печататься в «Вестнике Европы». Его стихи быстро завоёвывали популярность. Особенно успехом пользовались такие произведения, как «Вечернее размышление о Божием Величии при случае великого северного сияния» (1807) и «Любовь к отечеству» (1807). Эти стихи отличались глубокой философской основой и мастерским использованием образов.
С каждым годом Жуковский становился все более заметной фигурой в литературном мире Москвы. Его стихи печатались в «Вестнике Европы», его переводы европейских авторов завоевывали признание. Особенно успехом пользовались такие произведения, как «Людвиг Ринальдо» (перевод баллады Шиллера, 1807) и «Вечернее размышление о Божием Величии при случае великого северного сияния» (1807).
Но за внешним успехом скрывалась глубокая внутренняя тоска. Письма Екатерины Андреевны Юшковой стали реже, а затем и вовсе прекратились. Жуковский понимал, что их пути разошлись, но образ Катеньки продолжал жить в его сердце. Он часто вспоминал ту зиму в Туле, когда всё казалось возможным.
Продолжение.