«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 36
– Пожалуй, – начинаю тихо, чтобы не разбудить Дашу, и мой голос звучит как шелест страниц в читальном зале библиотеке, – настала мне пора представиться официально. Кто вы такой, я, конечно, знаю. Меня зовут Мария Исаева.
Следующие полчаса, а может, и больше, уходят у меня на то, чтобы размеренно, подробно, без прикрас, но и без утайки, рассказать Воронцову всю историю. С самого начала. С того морозного, страшного вечера, когда в заснеженном, безлюдном дворе, под хрупким светом одинокого фонаря, я перед бампером такси, которое её несильно ударило, увидела маленькую, перепуганную, почти обледеневшую девочку. Про мои дальнейшие, порой буквально отчаянные поиски; дни, наполненные тревогой и смутными надеждами. Про долгие часы в интернете, про безуспешные встречи, про полёт в Британию, чтобы встретиться там с сестрой Воронцова и узнать, где был изготовлен уникальный кулон Даши. И, наконец, про этот безумный, отчаянный полёт в Китай и рывок к его двери, когда за нами уже шли, предвкушая скорую победу, люди Княжина.
Всё это время Матвей Леонидович слушает, не перебивая ни единым словом, не делая ни одного движения, которое могло бы меня сбить. Он откинулся в кресле, но в его позе нет и тени расслабленности – лишь сосредоточенная собранность. Его лицо напряжено, будто высечено из холодного, гладкого камня, – маска, за которой бушуют эмоции. Он сцепил руки на животе, и его длинные, тонкие, почти аристократические пальцы время от времени так крепко сжимают друг друга, что костяшки белеют, выдавая внутреннюю бурю, напряжение стальной пружины.
Я прекрасно понимаю: он волнуется, переживает, хотя и старается не подавать виду, сохраняя ледяное, почти профессиональное самообладание человека, который привык держать под контролем не только многомиллионные сделки, но и каждую собственную эмоцию.
Наконец, я замолкаю. Горло пересохло и саднит от долгого, монотонного рассказа, губы слипаются. Теперь его очередь сказать что-нибудь, отреагировать, вынести приговор. Воронцов глубоко вздыхает, как человек, всплывающий после долгого, опасного нырка на тёмную глубину. Потом неожиданно, резко поднимает на меня взгляд. Его глаза, серые и пронзительные, как стальные шипы, смотрят прямо мне в лицо, и он задаёт вопрос, от которого я полностью теряюсь, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
– Мария, а давайте… просто отметим Новый год?
Я замираю, не в силах понять, не веря своим ушам. Что это? Неуместная шутка? Циничная издёвка? Зря, что ли, только что выложила ему всю эту леденящую душу, жестокую правду, полную опасностей, предательства и страха? Матвей Леонидович тут же, с какой-то поразительной, почти пугающей эмпатией, улавливает мою немую, растерянную мысль и медленно, отрицательно качает головой.
– Нет, я не шучу и уж тем более не пытаюсь отмахнуться или сделать вид, что ничего не произошло. Я предлагаю нам обоим немного… декомпрессировать. Снизить чудовищное психологическое давление. Вы только что пережили адреналиновый шок, выложили историю, от которой мне самому стало физически не по себе. Вам необходимо прийти в себя, перевести дух, привести мысли в порядок. А мне… – он делает длинную, многозначительную паузу, снова бросая тяжёлый, полный немого вопроса взгляд на спящую Дашу, – необходимо время, чтобы осмыслить вами сказанное. Поймите, пока я тут, в Китае, заключал контракты и приумножал свои капиталы, у меня за спиной, оказывается, разыгралась целая человеческая драма. Личная драма. Моя собственная. Пока я считал себя одиноким и свободным, у меня росла дочь, о которой я слишком мало заботился. И такое сразу, вот так, с ходу, в голове уложить, переварить, принять… невыносимо трудно. А праздник… он как грань между эпохами. Может, даст нам всем точку отсчёта. Для чего-то нового. Для спокойного размышления.
Я медленно, почти машинально киваю, начинаю с трудом, сквозь пелену усталости, понимать его жёсткую, железную логику. Конечно, Воронцов прав. Во-первых, с его рациональной точки зрения, ворвалась в номер какая-то сумасшедшая в облике молодого парня, приволокла за собой исхудавшую, постриженную под мальчика девочку, которая к тому же оказалась его родной дочерью. Наговорила такого, что ему, по всем законам его мира, в пору немедленно покупать билет на обратный рейс, мчаться домой и наводить там порядок «железной рукой», сметая всех на своём пути. Но он – не импульсивный дилетант. Матвею Леонидовичу нужна пауза, чтобы проверить, осмыслить, поверить, выстроить стратегию.
– Как вы думаете, люди Княжина ещё дежурят снаружи? Следят за нами? – спрашивает Воронцов уже другим, более низким и деловым тоном, в котором нет и тени сомнения в моих словах.
– Я уверена в этом на все сто. Они не отстанут так просто. У них есть приказ, а у Княжина, как поняла, приказы не обсуждаются.
– Ситуация, – задумчиво, почти про себя, говорит Воронцов, и в этом слове слышится весь холодный анализ грядущих действий. – Что ж, будем принимать контрмеры. Системные и немедленные. Но прежде, Мария… – он смотрит на меня прямо, и в его взгляде – не вызов, а тяжесть. – Вы абсолютно, стопроцентно уверены, что это именно он? Анатолий Ефремович Княжин? Начальник моей собственной службы безопасности, человек, который со мной больше пятнадцати лет, которому я доверял… как самому себе? Который знает о моей жизни если не всё, то очень многое?
В его голосе звучит не недоверие ко мне, а глубокая, горькая, почти физическая неспособность сразу примириться с этим чудовищным фактом. Предательство из самого ближнего, самого проверенного круга. Удар в спину от руки, которую он считал своей.
– Вот, – протягиваю я ему свой старый, потрёпанный смартфон, будто передаю улику. – Послушайте сами. Я записала наш последний разговор. Тот, после которого мы с Дашей бежали.
Я вижу, как в его глазах, на долю секунды, мелькает быстрое, одобрительное движение – слабая, но очень важная для меня в этот момент искра уважения. Матвей Леонидович берёт телефон, включает запись и подносит к уху. В тишине номера, под лишь ровное дыхание Даши, едва слышатся из динамика голоса – мой, испуганный и взволнованный, и тот, бархатно-ядовитый, спокойный голос Княжина. Лицо Воронцова становится всё холоднее и безжизненнее. В уголках плотно сжатых губ залегают жёсткие, как шрамы, складки, а в глубине серых глаз вспыхивает и разгорается тот самый стальной, безжалостный огонь, который, наверное, видели его конкуренты на самых жёстких переговорах перед своей капитуляцией. Он молча возвращает мне телефон, его движения точны и резки.
– Умно поступили. Очень. Эту запись сохраните не только в памяти телефона. Отправьте в интернет-«облако», а лучше продублируйте в два-три. Она нам очень пригодится, чтобы прижать этого человека к стенке. Официально и окончательно.
Потом его взгляд, будто намагниченный, снова находит Дашу. И в нём, с поразительной быстротой, тает лёд, остаётся только чистая, почти паническая тревога и беспомощность.
– С ней… с дочкой сейчас всё в порядке? Она не больна? Не ранена? Ей не угрожали физически?
– Нет, с девочкой сейчас всё хорошо, – говорю мягко. – Она просто невероятно, до предела устала и эмоционально, и физически. Мы пролетели и проехали за последние сутки больше, чем иной турист за месяц отпуска. Она крепко спит, это лучший выход. Скажите, а люди Княжина… они теоретически могут сюда ворваться? Вломиться? Имеют право или полномочия?
– Не думаю, что даже он отдаст им такой прямой и грубый приказ. Слишком шумно, слишком много свидетелей в отеле такого уровня. Это не его стиль. Он действует из тени. Но чтобы обезопасить нас всех на все сто процентов, поступим вот как…
Воронцов берёт телефон. Его движения спокойны и точны. Он листает адресную книгу, находит нужный контакт и звонит. Для меня это становится ещё одним небольшим, но глубоким шоком: Матвей Леонидович свободно и бегло начинает говорить, без единой запинки, на идеальном, как мне кажется, китайском языке. Не просто выдаёт заученные фразы, а ведёт диалог – то спокойно-убедительный, то отдающий краткие, чёткие распоряжения. Он общается, словно тут родился и вырос, в этой стране контрастов и возможностей. Голос его звучит иначе – более округло, с непривычными для моего уха интонациями, но властная, привычная командовать нота в нём узнаваема.
Через пару минут кладёт трубку. В его глазах – удовлетворение человека, который только что привёл в движение хорошо отлаженный механизм.
– Проблема решена. Вернее, – он смотрит на дорогие, тонкие швейцарские часы на запястье, – будет решена системно и окончательно примерно через двадцать минут. А мы с вами пока… – он делает паузу, и его взгляд скользит по моему измождённому лицу, задержавшись на потрёпанном воротнике пиджака, – закажем что-нибудь вкусное, согревающее, в номер. Всё-таки Новый год на дворе. Хотя бы формально. Согласны?
Молча киваю. Что ещё остаётся? Я теперь полностью, безоговорочно, во власти этого красивого, умного, невероятно опасного и вдруг, в тишине отельного номера, оказавшегося по-человечески уставшим и понимающим мужчины. И что самое странное и необъяснимое – от этого осознания становится не страшно, а… тихо и спокойно. Будто после долгого, изматывающего, смертельно опасного бега по тонкому, трещащему льду я наконец-то ступила на твёрдый, надёжный берег и попала под крыло сильного, мудрого существа, которое знает, как справиться с любой бурей.
Я чувствую это кожей: он будет защищать. Несмотря ни на что. Ценой любых ресурсов. Конечно, в первую очередь – Дашу. Её безопасность и благополучие для него теперь главный и единственный приоритет, ось, вокруг которой будет вращаться весь его мир. Но всё-таки, украдкой глядя на сосредоточенное, думающее лицо Матвея Леонидовича, чувствуя исходящую от него почти физическую волну силы и холодной, железной решимости; ощущаю, как во мне, глубоко внутри, снова, медленно, но неумолимо, как весенняя трава сквозь асфальт, вырастает почти забытое чувство – уверенность в завтрашнем дне.