Густой запах тушеного перца и говядины, еще минуту назад обещавший уютный семейный вечер, вдруг стал невыносимо тяжелым, почти тошнотворным. Марина выключила конфорку, чувствуя, как внутри нарастает холодная отстраненность. Она медленно вытерла руки полотенцем и обернулась.
Олег сидел за кухонным столом, лениво прокручивая ленту в смартфоне. Его поза выражала расслабленность человека, обсуждающего прогноз погоды, а не того, кто только что предложил пустить под откос их финансовую стабильность.
— Олег, — голос Марины прозвучал ровно, но в тишине кухни каждое слово падало, как камень. — Повтори, пожалуйста. Какую квартиру ты имеешь в виду? Бабушкину? Ту, что я унаследовала за три года до нашего знакомства?
Он наконец оторвался от экрана. В его взгляде скользнуло раздражение — так смотрят на человека, который задает глупые вопросы в очевидной ситуации.
— Ну а какую еще? Наша «двушка» в ипотеке, здесь мы живем. А та, на Ленина, просто стоит. Там чужие люди. Мама звонила сегодня... Ей тяжело в деревне, Марин. Годы, давление, печка эта проклятая. Я подумал: перевезем ее сюда. Бабушкина квартира идеально подходит: центр, поликлиника через дорогу.
Марина невольно скользнула взглядом в сторону коридора. Там, на верхней полке стеллажа, за рядом книг, лежал плотный крафтовый конверт. Пять лет назад отец, старой закалки цивилист, буквально заставил их подписать этот договор. «Любовь — материя хрупкая, а имущество — субстанция твердая», — говорил он, игнорируя обиженный вид Олега. Тогда этот конверт казался Марине символом недоверия. Сейчас он ощущался как единственный спасательный круг.
— Олег, на улице Ленина живут не «чужие люди», а семья Колесниковых. У нас договор найма. Они платят день в день.
— Расторгнешь, — отмахнулся муж, словно речь шла об отмене подписки на музыку. — Ты собственник, имеешь право. Скажешь: обстоятельства изменились.
— Я имею право предупредить их за месяц. Но я не стану этого делать.
Олег отложил телефон.
— Почему?
— Потому что эти двадцать пять тысяч закрывают твой кредит за кроссовер и половину наших счетов за коммуналку. Это математика, Олег, а не эмоции. Если я уберу этот доход, наш бюджет рухнет. Кто будет платить за твою машину? Твоя мама с пенсии?
Он поморщился, как от зубной боли.
— При чем тут машина? Я мужчина, я справлюсь.
— С каких резервов? — Марина прислонилась поясницей к столешнице, скрестив руки на груди. — Если убрать аренду, мы уходим в минус. Ты готов к этому?
— Ты только о деньгах и можешь! — Олег резко выпрямился, стул противно скрипнул по плитке. — Я тебе о здоровье матери толкую! Она меня вырастила! А теперь я должен сказать ей: «Мерзни, мама, в деревне, у Марины бизнес-план не сходится»?
— В доме твоей матери газовое отопление и скважина, монтаж которых мы оплатили в прошлом году, — парировала Марина. — Там теплее и комфортнее, чем у нас.
— Ей общения не хватает! — его голос стал жестким, в нем зазвенели обвинительные ноты. — Ей внуки нужны... Которых у нас, кстати, до сих пор нет.
Удар был рассчитан точно, но Марина лишь сильнее сжала край столешницы. Костяшки пальцев не побелели — она давно научилась держать лицо.
— Квартира — мое личное имущество. Она останется активом, который работает на семью. Тема закрыта.
Олег тогда промолчал. Ушел в комнату, хлопнув дверью так, что звякнули ложки на столе.
Ответный ход он сделал через неделю.
В тот вечер он вернулся с работы с папкой в руках. В его движениях сквозила странная, лихорадочная решимость, смешанная с торжеством.
— Я взял ипотеку, — сообщил он, бросая папку на стол. — Купил студию в новостройке. Для мамы.
Марина открыла документы. Строчки договора долевого участия плыли перед глазами, но смысл доходил с пугающей ясностью.
— Как? — выдохнула она. — Как тебе одобрили такую сумму с нашей кредитной нагрузкой? Без моего согласия?
Олег криво, как-то по-мальчишески усмехнулся.
— А твое согласие и не потребовалось. Помнишь твой хваленый брачный договор? Пункт 4.1. «Обязательства, принятые одним из супругов после заключения настоящего договора, являются его личными обязательствами». Я показал его в банке. Квартира оформлена на маму, я иду созаемщиком.
— Платеж?
— Тридцать пять тысяч.
Марина подняла на него глаза. Она смотрела на мужа и видела незнакомца — мелочного, уязвленного, готового выстрелить себе в ногу, лишь бы доказать свою значимость.
— Шестьдесят минус тридцать пять. Минус пятнадцать за машину. У тебя остается десять тысяч рублей, Олег. На месяц. А наша общая ипотека? Еда? Быт?
— А тут вступаешь ты, — он развел руками. — Ты же у нас хорошо зарабатываешь. Свою квартиру сдаешь — вот и плати нашу ипотеку. А я, как мужчина, решил жилищный вопрос своей матери.
Это был не просто финансовый крах. Это было объявление войны.
Следующие два месяца превратились в марафон на выживание. Олег перестал существовать для семейного бюджета. Вся его зарплата исчезала в черной дыре новой ипотеки и кредитной карты, которую он тайком оформил «на ремонт». Марина молча оплачивала счета, покупала продукты по акциям и наблюдала. Наблюдала, как муж, съедая приготовленный ею ужин, звонит матери и бодрым голосом отчитывается о покупке ламината.
Финал этой драмы разыгрался в начале ноября. Ирина Борисовна приехала «принимать работу», но, поскольку в студии еще не было мебели, остановилась у них.
За ужином свекровь, отодвинув тарелку, деликатно промокнула губы салфеткой.
— Мариночка, мы тут с Олегом посчитали... Ремонт сейчас такой дорогой, просто ужас. У сына совсем денег не остается, он на износ работает. Может, ты все-таки продашь ту квартиру, бабушкину?
Марина медленно положила вилку. Звук металла о фарфор прозвучал как гонг.
— Простите?
— Ну, продашь, — продолжила Ирина Борисовна, не замечая (или не желая замечать) изменившегося воздуха в комнате. — Деньги пустим на хорошую мебель в мою студию, а остаток — Олегу на досрочное погашение. Вам же самим легче дышать станет!
— Вы предлагаете мне продать мое личное, не подлежащее разделу имущество, чтобы обставить квартиру, которая юридически принадлежит вам?
— Ну мы же одна семья! — искренне возмутилась свекровь. — К чему эти счеты?
— Вижу, — кивнула Марина. — Я вижу, как ваш сын создал эту невыносимую тяжесть, пытаясь быть благодетелем за чужой счет.
Олег с грохотом ударил ладонью по столу.
— Хватит! Заткнись! Если бы ты сразу согласилась, я бы не влез в долги! Это ты виновата!
Внутри Марины что-то щелкнуло. Предохранитель перегорел, и наступила абсолютная, звенящая ясность. Она встала, вышла в коридор и вернулась с тем самым конвертом.
— Уходите. Оба.
— Что? — Олег опешил. — Ты с ума сошла? Это и моя квартира тоже. Она куплена в браке!
— Ошибаешься.
Марина достала документы.
— Да, эта квартира — совместно нажитое имущество. Но согласно тому же брачному договору, которым ты так гордо размахивал в банке, «доля имущества, приобретенная за счет личных средств одного из супругов, разделу не подлежит». Первоначальный взнос — два миллиона — это деньги от продажи дачи моего отца. Вот банковские выписки, подтверждающие перевод. Твоя доля здесь — лишь половина от выплаченных за три года процентов. Это мизер. Я готова выплатить тебе компенсацию по суду хоть завтра. А сейчас — вон отсюда.
Олег смотрел на бумагу. На его лице медленно проступало осознание: он пытался использовать этот документ как меч, забыв, что это еще и щит. И этот щит сейчас разбил его жизнь вдребезги.
Судебный процесс был быстрым и сухим, как осенний лист. Брачный договор, составленный опытным юристом и заверенный нотариусом, не оставил пространства для маневра. Квартира бабушки была признана личной собственностью Марины. В общей квартире доля Олега оказалась ничтожно малой, и суд обязал Марину выплатить компенсацию, после чего право пользования жильем для Олега прекращалось. Его новая ипотека и долги по кредиткам остались исключительно его проблемами.
Они встретились случайно, спустя три месяца, в очереди супермаркета.
Олег выглядел осунувшимся. В его корзине сиротливо лежали батон, упаковка самых дешевых сосисок и пакет молока. Он увидел Марину — спокойную, в новом пальто, с бутылкой хорошего вина в тележке — и ссутулился еще сильнее.
— Привет, — глухо сказал он.
— Здравствуй.
— А мы живем... весело, — он попытался усмехнуться, но вышла гримаса. — В студии тесновато с мамой. Она жалуется. Говорит, зря я ее сорвал, в городе шумно, воздух не тот...
Он замолчал, глядя на носки своих ботинок.
— Знаешь, я, наверное, идиот.
— Наверное, — согласилась Марина. В ее голосе не было ни злорадства, ни сочувствия. Только констатация факта.
— Может... может, попробуем поговорить? — он поднял на нее глаза, полные тоски. — Я устал, Марин. Домой хочется. По-человечески.
Марина посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Перед ней стоял человек, который сам выбрал свой путь, шаг за шагом.
— У тебя теперь свой дом, Олег. Ты сам его купил.
Она развернулась и пошла к кассе, не оглядываясь. Ей нужно было заехать в строительный. Квартирант Игорь предложил освежить стены в бабушкиной квартире в счет аренды, и Марина с радостью согласилась выбрать колер. Она уже знала, какой возьмет. Светло-серый. Цвет спокойствия, чистоты и новой жизни.