Дверь в спальню родителей захлопнулась так, что со стены в прихожей упала фотография. Маша не пошевелилась. Она сидела, вжавшись в угол дивана, и смотрела, как тонкая паутинка трещин расходится по стеклу, разрезая пополам улыбающиеся лица: мама, папа, она, семь лет, песчаный пляж, вечное лето. Потом из-за двери послышался приглушенный голос отца:
— Я устал, Оль. Устал от этого театра. Каждый день одно и то же.
— Театр? — голос матери был выше, пронзительнее. — Это наша жизнь, Андрей! Или ты в ней только декорация?
Маша прижала ладони к ушам. Не помогло. Она знала этот сценарий наизусть. Шёпот, переходящий в сдавленные крики, паузы, леденящие кровь, а потом — гробовое молчание, длящееся днями. В этом молчании тонуло всё: её двойка по алгебре, проколотые без спроса уши, сигаретный запах от куртки. Её существование будто стиралось ластиком, становилось неудобным пятном на безупречном фасаде их «нормальной» семьи.
Она скользнула с дивана, подошла к фотографии. Подняла. Осколки стекла звякнули. На обратной стороне почерком мамы: «Счастье. 2016». Маша провела пальцем по трещине, пересекавшей её собственное детское лицо. В кухне хлопнул холодильник. Послышалось звяканье посуды — отец, как всегда, заглушал разговор шумом. Он всегда так делал. Уходил в действия, в дела, в тишину.
Внутри у неё все сжалось в тугой, колючий комок. Она ненавидела эти тихие дни после ссоры больше, чем сами ссоры. Мама, с поджатыми губами, моющая одну и ту же тарелку по полчаса. Папа, уткнувшийся в ноутбук в кабинете, будто дома никого нет. И она, невидимка, скрипящая дверью своего мира, которую они упорно не желали замечать.
А началось всё с ерунды. Вернее, ерундой это посчитал отец. Маша написала в своём закрытом телеграм-канале, куда выплёскивала всё, что нельзя было сказать вслух: «Иногда мне кажется, что я живу в аквариуме. Стенки толстые, всё красиво, вода чистая. Но дышать нечем. И все снаружи делают вид, что со мной всё в порядке». Кто-то из «друзей» скинул скрин маме. Не со зла. «Оль, посмотри, что твоя дочь выносит на люди! У неё депрессия?»
Вечером мама, бледная, с трясущимися руками, сунула телефон ей под нос:
— Это что такое? Публичная исповедь? У нас в семье что, нельзя поговорить?
Маша пожала плечами, сделала безразличное лицо. Защитная броня.
— Это просто мысли. Не обращай внимания.
— Не обращай внимания? — голос матери задрожал. — Дочка, ты задыхаешься в собственном доме? И мы, выходит, тюремщики?
В этот момент в комнату вошёл отец. Он оценивающую оглядел их обеих: взволнованную жену и дочь, смотрящую в окно.
— В чём дело? — его тон был ровным, будничным.
— Андрей, посмотри, что она пишет! — мама снова протянула телефон.
Он мельком глянул на экран, усмехнулся одной угловой губой — короткий, сухой звук.
— Оля, перестань накручивать себя. Обычный подростковый бред. Истерика. Ей просто нечем заняться. Вместо этого вот, соцсети.
Комок в горле Маши стал размером с яблоко. «Истерика. Бред». Все её чувства, весь этот клубок боли и одиночества — просто бред.
— Пап, это не…
— Маш, не усугубляй, — он перебил её, не глядя, уже листая что-то на своём телефоне. — Иди уроки делай. И закрой этот свой блог. Нечего выносить сор из избы.
«Сор из избы». Это стало приговором. Приговором молчанию. Она посмотрела на маму, ища поддержки. Но мама смотрела на отца. И в её глазах, помимо обиды за дочь, вспыхнуло что-то другое — давнее, закоренелое.
— Ты всегда так, Андрей! — вырвалось у неё. — Всегда «не усугубляй», «успокойся», «это ерунда»! Проблемы нет, пока её удобно не замечать, да?
Отец медленно поднял голову. В комнате повисло напряжение, густое, осязаемое.
— Ольга, не начинай. У меня тяжелый день был.
— А у нас тут лёгкие? — мамины щёки запылали. — Ты когда в последний раз с ней разговаривал? Не о школе и оценках, а по-человечески? Когда интересовался, что у неё в голове, в душе?
— Я её обеспечиваю! — голос отца на полтона повысился, что для него было криком. — Я пашу как вол, чтобы у вас всё было! Крыша над головой, еда, одежда, эта твоя поездка на море! А ты… ты её просто разбаловала. Она села тебе на голову, и теперь у неё «стенки аквариума»! Не хватало только психологов этих ваших!
Маша чувствовала, как сжимается. Она стала полем боя, причиной, аргументом в споре, который шёл, наверное, годами. Она сделала шаг назад, к двери, пытаясь стать невидимкой, раствориться. Но мама не отпускала.
— Вот видишь? — с горьким торжеством сказала она, указывая на отступающую Машу. — Видишь, как она уходит? Не к нам, а от нас! Потому что с нами — невыносимо!
— Она уходит, потому что ты накручиваешь и себя, и её! — отец швырнул телефон на диван. — Надо не ныть в интернете, а дисциплину наводить! Или ты хочешь вырастить инфантильную истеричку?
— Лучше истеричка, чем эмоциональный инвалид, как её отец!
Тишина после этих слов была оглушительной. Отец побледнел. Он смотрел на жену незнакомым, холодным взглядом. Потом медленно повернулся и вышел. Через секунду хлопнула дверь спальни — та самая, что сбросила фотографию.
Теперь Маша стояла в тихой, холодной гостиной с осколками в руках. Ей хотелось кричать, бить, разбивать всё вокруг, чтобы этот грохот наконец заглушил войну внутри. Но она лишь аккуратно положила фотографию на полку и пошла в свою комнату. Закрылась. Включила на полную громкость музыку, чтобы не слышать тягостного молчания, пропитывающего квартиру.
В следующие дни дом превратился в ледяной дворец. Говорили только необходимое. «Передай соль». «Завтра родительское в шесть». «Деньги на обед лежат». Мама ходила с опухшими глазами, отец — с каменным лицом. Они существовали параллельно, как планеты, вращающиеся по разным орбитам, лишь изредка сталкиваясь гравитационным полем раздражения.
Конфликт сместился, ушёл вглубь, как инфекция. Теперь он проявлялся в мелочах. Мама, назло, разрешала Маше всё: гулять допоздна, не делать уроки, красить волосы в розовый. Отец молча наблюдал, а потом, когда Маша приходила в десять, просто смотрел на неё. Его молчаливый взгляд хуже любого крика. Он говорил: «Я вижу. Я осуждаю. Ты меня разочаровала». А однажды, когда мама в сотый раз начала говорить о «важности эмоционального контакта» за ужином, отец встал и, не доев, ушёл в кабинет, громко щёлкнув замком.
Маша пыталась быть мостом. Однажды, после недели молчания, она набралась смелости и зашла в кабинет. Отец работал.
— Пап?
— Да? — он не отрывался от монитора.
— Может, сходим куда? В кино… или просто прогуляемся.
Он наконец посмотрел на неё. В его глазах она увидела усталость и что-то вроде растерянности.
— Не сейчас, Маш. Дела. Да и… — он запнулся, ища слова. — Да и не знаю я, о чём с тобой разговаривать. То, что тебя волнует… Это всё из другой оперы.
Мост рухнул, даже не будучи построенным. Она вышла, чувствуя, как горячая волна стыда и злости накрывает её с головой. Ему неинтересно. Он не хочет даже попробовать.
А мама… Мама душила её своей «заботой». Она постоянно заглядывала в глаза: «Как ты?», «Давай поговорим», «Ты можешь мне доверять». Но это доверие должно было быть на её условиях — с немедленным обсуждением, анализом, слезами. Маше хотелось не говорить, а чтобы её просто обняли и помолчали рядом. Но мама не умела молчать. Её молчание было тяжким, обвиняющим.
Неожиданный поворот случился через две недели. Вернувшись из школы, Маша не нашла маму дома. На столе лежала записка: «Уезжаю к тёте Кате на пару дней. Отдохнуть. Еда в холодильнике». Почерк был неровным.
Маша ощутила ледяной укол паники. Мама никогда не уезжала просто так. Это был ультиматум. Белый флаг, выброшенный после долгой осады. Дом опустел окончательно.
Вечером пришёл отец. Увидел записку. Лицо его исказила гримаса, в которой смешались боль и злость.
— Прекрасно, — пробормотал он. — Просто прекрасно. Бросить всё и сбежать.
— Она не сбежала, — тихо сказала Маша, стоя в дверях кухни. — Она просто устала.
Отец резко обернулся.
— А я не устал? Я что, железный? — он сел на стул, провёл рукой по лицу. Впервые за много дней он выглядел не начальником, а сломленным человеком. — Я не знаю, что вам от меня нужно. Я работаю. Стараюсь. А в ответ — упрёки, истерики, а теперь вот и вовсе…
Он не договорил. Маша видела, как дрожит его рука, лежащая на столе. Вдруг она поняла, что он тоже боится. Боится этой тишины, которая его же и породила. Боится не справиться, не понять, потерять.
— Пап, — её голос прозвучал хрипло. — Мне тоже страшно.
Он поднял на неё глаза. По-настоящему посмотрел. Увидел не бунтующего подростка, а свою дочь, которая сидит в соседней комнате и часами слушает грустную музыку, которая боится щелчка захлопывающейся двери.
— Чего ты боишься? — спросил он, и в его голосе не было обвинения, было недоумение.
— Что вы разведётесь, — выдохнула она. — Что это моя вина. Что я — эта… проблема, которую не решить. И что вы оба меня на самом деле ненавидите.
Отец вскочил со стула, будто его ударили током.
— Это что за чушь? Как ты можешь так думать? Какая твоя вина?
— Вы ссоритесь из-за меня! Из-за того, как меня воспитывать, кто я такая! Я как кость, которую вы друг у друга тяните!
Он замер. В комнате было слышно, как тикают часы на кухне. Тикают слишком громко.
— Мы… мы ссоримся не из-за тебя, Маша, — сказал он наконец, и каждое слово давалось ему с трудом. — Мы ссоримся из-за нас. Давно. Ты просто… ты стала тем полем, на котором мы выясняем, кто из нас прав. Кто лучше. Кто больше любит. Это ужасно. Это неправильно. Прости.
Он сказал «прости». Он, который никогда не извинялся. Который считал извинения слабостью.
Маша расплакалась. Тихими, беззвучными слезами, которые копились, наверное, годами. Отец растерянно смотрел на неё, потом сделал неловкий шаг вперёд и обнял. Сначала неуклюже, как робот, потом крепче. Он пах, как всегда, одеколоном и офисом, но в этом запахе сейчас была не отстранённость, а что-то родное и хрупкое.
— Я не знаю, как разговаривать о… чувствах, — прошептал он ей в макушку. — Меня не учили. Мой отец… мы с ним молчали. И я думал, что так и надо. Молча работать. Молча решать. А если не можешь решить — промолчать и терпеть.
— Это больно, — выдохнула Маша, уткнувшись лицом в его пиджак.
— Знаю. Теперь я знаю.
Они просидели так, может, минуту, может, час. Лёд не растаял, но в нём появилась первая трещина, сквозь которую пробился слабый свет.
На следующий день вернулась мама. Она вошла, виновато опустив глаза, с небольшим чемоданом. Увидела их за кухонным столом. Маша пила чай, отец, отложив ноутбук, пытался рассказывать какой-то нелепый анекдот про работу. Получалось плохо, но он старался.
Мама замерла на пороге.
— Я… я вернулась.
Отец поднял на неё взгляд.
— Хорошо, — просто сказал он. — Садись, чай горячий.
Это было не «прости», не «как ты могла». Это было «садись». Приглашение вернуться обратно, в этот холодный, разбитый, но всё ещё их дом.
Вечером они разговаривали. Все трое. Сначала тяжело, с паузами, с обидными словами, которые летели в воздух, но их ловили и пытались переформулировать. Маша сказала про аквариум. Про то, что её молчание — не бунт, а крик о помощи, на который никто не откликался. Мама призналась, что её гиперопека — это страх.
Страх стать плохой матерью, страх повторить ошибки своих родителей, страх, что дочь её не любит. Отец, краснея и запинаясь, сказал, что его отстранённость — это тоже страх. Боязнь сказать не то, сделать не так, показать слабость и потерять уважение.
Они не решили всех проблем за один вечер. Розовую прядь Маша не перекрасила, двойку по алгебре всё равно придется исправлять. Глухая стена между родителями не рухнула волшебным образом. Но в ней появилась дверь. И они все трое нащупали скрипучую, неподатливую ручку.
Перед сном Маша подошла к полке. Взяла треснувшую фотографию. Аккуратно вынула её из разбитого стекла. Сама фотография осталась целой. Улыбающиеся лица, Песчаный пляж, вечное лето. Она приклеила её скотчем на зеркало в прихожей. Прямо на трещину.
На следующее утро, выходя из спальни, отец увидел это. Остановился, посмотрел. Потом кивнул, будто соглашаясь с чем-то. Мама, собирая Маше завтрак, тоже заметила. Улыбнулась — впервые за долгое время — печально, но тепло.
Выходя в школу, Маша поймала своё отражение в зеркале, с обратной стороны которого всё так же сияло то лето. Трещина на стекле делила её лицо пополам. Но сквозь неё всё равно было видно, что она живая. Что она здесь. И её, наконец, слышат. Не сразу, не всегда правильно, но слышат. А это уже было началом.
Рекомендую к прочтению:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии!