Соседский кот опять нагадил на коврике у двери. Анна стояла с пакетом продуктов, брезгливо переступая через кучку, когда услышала голос Павла из кухни:
— ...да мне плевать, что она думает! Живу, где хочу!
Она замерла, ключи звякнули в руке. С кем он разговаривает?
— Мам, я же сказал. Нормально всё. Да, бесплатно живу, ну и что? Она сама предложила когда-то.
Анна тихо поставила пакеты. В горле встал ком — не от обиды, от узнавания. Вот оно, то самое чувство, когда понимаешь очевидное слишком поздно.
— Деньги? Какие деньги, мам? У неё есть, пусть платит. Я же ей компанию составляю, разве этого мало? Да и вообще... нет, мам, слушай... она не красавица, прямо скажем. Повезло ей со мной.
Пакет с яйцами выскользнул из рук. Грохот. Желтки растеклись по полу, смешиваясь с молоком из треснувшей бутылки.
— Блин! — Павел выскочил из кухни. — Ань, ты чего? Я тут убирал только что!
Она смотрела на него, как на незнакомца. Худощавый, слегка сутулый, с вечной трёхдневной щетиной, которую он называл «брутальной». Футболка с пятном от вчерашнего кетчупа. Когда она в последний раз видела его в чистой одежде?
— Мам, перезвоню, — он сбросил вызов. — Ну что встала? Давай тряпку неси.
— Сам принеси.
— Что?
— Тряпку. Сам принеси и убери.
Павел фыркнул:
— С чего это вдруг? Ты же разлила.
— В своей квартире. Которую я оплачиваю. За которую внесла первоначальный взнос, продав бабушкины серёжки.
— О, понеслось... Опять про квартиру. Сколько можно попрекать?
Анна обошла лужу из яиц и молока, прошла в комнату. Села на диван — их общий диван, который она покупала, а он выбирал цвет. Серый. Непрактичный, на котором видно каждое пятно.
Павел встал в дверях:
— Ты чего? Обиделась? Я же не со зла. Просто мама достала расспросами.
— Четыре года, — тихо сказала Анна.
— Что?
— Четыре года ты здесь живёшь. Сначала месяц — пока ремонт в съёмной. Потом ещё месяц — пока новую найдёшь. Потом...
— Ну и что? Мы же пара. Пары живут вместе.
— Пары делят расходы.
Павел закатил глаза, прошёл к своему компьютерному столу — игровому, за сорок тысяч, подарок Анны на прошлый день рождения. Достал телефон, начал яростно тыкать в экран.
— Вот! Смотри! Я всё записываю!
На экране таблица. Хлеб — 78 рублей. Молоко — 156. Сыр — 423. Йогурты — 234. Колбаса — 567.
— Пять тысяч восемьсот за прошлый месяц. Это всё твоё, что я случайно съел. Могу хоть сейчас перевести!
— А за квартиру? — спросила Анна. — Восемьдесят тысяч ипотека. Пятнадцать — коммуналка. Три — интернет, который ты не выключаешь сутками.
— Это другое! Я же не просил тебя покупать квартиру!
— Но жить в ней не отказался.
— Потому что мы пара! Пара, Аня! Или ты хочешь всё превратить в бизнес?
Она встала, подошла к окну. Внизу во дворе мамочки гуляли с детьми. Одна кормила голубей, ребёнок смеялся, пугая птиц. Нормальная жизнь. Семья. Которой у неё никогда не было с Павлом — только иллюзия, за которую она платила почти сто тысяч в месяц.
— Знаешь, что сказала мне Ленка? — Анна не оборачивалась. — Что я покупаю любовь. Плачу за иллюзию отношений.
— Ленка — истеричка и завистница. У неё мужа нет, вот и бесится.
— У неё есть самоуважение.
— Ань, ты чего? У тебя ПМС?
Она обернулась. В его глазах — раздражение, ни капли понимания.
— Собирайся. У тебя неделя.
— Что? Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Павел вскочил, стул упал:
— Из-за каких-то пяти тысяч? Я же сказал — верну!
— Дело не в деньгах.
— А в чём?! — он кричал теперь. — В чём, Аня? Что я такого сделал? Жил с тобой? Любил тебя?
— Любил?
— Да! Или ты думаешь, легко терпеть твои заскоки? Вечно усталая, вечно недовольная! Секса нет месяцами!
— Потому что я работаю по двенадцать часов, чтобы оплачивать нашу... мою квартиру.
— Я не заставлял тебя работать!
— Но есть ты просил. Каждый день. По три раза. Обычно с доставкой.
В дверь позвонили. Настойчиво, требовательно. Анна знала, кто это, ещё до того, как открыла.
Марина Викторовна, мать Павла. Пятьдесят пять лет, крашеная блондинка, вечно обиженное лицо.
— Я всё слышала! — она ввалилась в квартиру. — Как ты смеешь выгонять моего сына!
— Здравствуйте, Марина Викторовна.
— Какое здравствуйте! Ты понимаешь, что делаешь? Пашенька — золотой мальчик! Добрый, умный, талантливый!
— И безработный четвёртый год.
— Он ищет себя! Творческая натура! Не каждому дано быть офисным планктоном, как ты!
Анна достала телефон:
— У вас три минуты на выход. Потом я вызываю полицию.
— Ты... ты не посмеешь!
— Две минуты пятьдесят секунд.
— Пашенька! — женщина бросилась к сыну. — Скажи ей! Объясни!
Павел стоял, опустив голову:
— Мам, пойдём.
— Как пойдём? Она же тебя выгоняет! Ты тут прописан!
— Не прописан, — спокойно сказала Анна. — Я проверяла. Временная регистрация закончилась два года назад.
Марина Викторовна побагровела:
— Ах ты... Да ты должна благодарить! Тридцать три года, родить уже не сможешь, морщины, целлюлит! Кому ты нужна?
— Мне самой.
— Что?
— Я нужна себе самой. Этого достаточно.
— Дура! Помяни моё слово — будешь локти кусать! Никто на тебя не посмотрит!
— Одна минута.
Марина Викторовна выскочила за дверь. Павел медленно пошёл следом, обернулся:
— Ты пожалеешь.
— Возможно. Но это будет моё сожаление. В моей квартире. За мой счёт.
Дверь закрылась. Анна прислонилась к стене, ноги дрожали. На полу всё ещё растекались яйца вперемешку с молоком. Она взяла тряпку, начала убирать. Руки тряслись, но она методично оттирала жёлтые разводы, думая о том, что это символично — убирать за ним в последний раз.
Следующую неделю Павел вёл себя странно. То исчезал на целый день, то сидел за компьютером, что-то печатал. Пытался готовить — сжёг сковородку, её любимую, чугунную, доставшуюся от мамы. Покупал цветы — дешёвые, полуувядшие с вокзала, которые осыпались через день.
На четвёртый день Анна застала его роющимся в её сумке.
— Что ты делаешь?
— Ключи искал. Свои потерял.
В руках у него был её кошелёк. Открытый. Пальцы на купюрах.
— Всё. Собирайся прямо сейчас.
— Но у меня ещё три дня!
— Были. До того, как ты полез в мою сумку.
— Я не крал! Просто... просто хотел посмотреть, есть ли у тебя наличные. Думал цветы купить! Нормальные, не с вокзала.
— Павел. Вещи. Сейчас.
Она достала пакеты, начала складывать его одежду. Футболки, которые она стирала. Джинсы, которые она покупала. Кроссовки — подарок на Новый год.
— Это моё! — он выхватил кроссовки.
— Бери. Всё бери.
Через час он стоял у двери с тремя пакетами и рюкзаком. В глазах — растерянность, обида, злость.
— Куда мне идти?
— К маме. Она говорила, ты золотой. Пусть оценит.
— У неё однушка. И отчим.
— Павел, это больше не мои проблемы.
— Ты... ты бессердечная! Четыре года вместе, и вот так просто?
— Не просто. Очень дорого. Если посчитать квартиру, еду, одежду, твой компьютер — около пяти миллионов за четыре года. Дорогое удовольствие играть в семью.
Он ушёл, хлопнув дверью. Анна заперла замок, села на пол прямо в прихожей. Плакать хотелось, но слёзы не шли. Только пустота внутри и странное облегчение — как будто скинула тяжёлый рюкзак после долгого похода.
Вечером пришло сообщение от подруги: "Видела Пашку у Макдональдса. С пакетами и рюкзаком сидит. Жалко его".
Анна не ответила. Заблокировала Ленку тоже — та, которая говорила правду про покупку любви. Не хотелось сейчас ничьей правды, ничьей жалости, ничьих советов.
Через неделю позвонил неизвестный номер:
— Анна Сергеевна? Это Виктор Павлович, отчим Павла.
— Да?
— Женщина, заберите его назад. Мы с Мариной на грани развода. Он ничего не делает, только жрёт и играет. Марина его защищает, мы ругаемся. Я в свои шестьдесят не подписывался на это.
— Мне жаль, но Павел взрослый человек.
— Взрослый?! Да он носки постирать не может! Марина ему, как маленькому, всё делает. А потом на меня орёт, что я к сыночку придираюсь!
— Виктор Павлович, это не мои проблемы.
— Подождите! Он тут про вас рассказывает... небылицы всякие. Что вы его содержать должны были, раз он с вами жил. Что чуть ли не жениться на вас хотел из жалости.
Анна усмехнулась:
— Передайте ему, что жалость взаимна. Всего доброго.
Следующий звонок был через месяц. Номер Павла.
— Ань, привет. Можем встретиться?
— Зачем?
— Поговорить. Я... я работу нашёл. Курьером пока, но платят нормально. Двадцать пять тысяч.
— Рада за тебя.
— Ань, я понял свои ошибки. Правда. Мама меня достала уже — каждый день пилит, какой я неудачник. Отчим вообще разговаривать не хочет. Я снимаю комнату в Люблино, с тремя соседями. Это ад. Они курят в комнате, музыку по ночам слушают.
— Павел, что ты от меня хочешь?
— Второй шанс. Я изменился.
— За месяц?
— Я... я к психологу записался. Правда. Мама сказала, что я инфантил и паразит. Представляешь? Родная мать!
— Она права.
— Знаю. Поэтому и пошёл к специалисту. Ань, давай попробуем заново. Я буду платить половину всего. Честно. Вот, смотри, я даже таблицу составил с расходами...
— Павел, у тебя было четыре года. Четыре. Я не могу дать тебе пятый.
— Но я же изменился!
— Возможно. Но я тоже изменилась. Мне нравится жить одной. Тишина. Чистота. Никто не ест мою еду, не занимает ванную, не разбрасывает носки. Никто не считает, сколько я трачу на себя.
— Это же мелочи!
— Из мелочей складывается жизнь. Моя жизнь. Удачи, Павел.
Она положила трубку, удалила его номер. Потом села за ноутбук, открыла документ. Начала печатать — не книгу, не пост. Просто мысли. О том, как незаметно становишься спонсором чужой жизни. О том, как «я тебя люблю» превращается в «ты мне должна». О том, как важно вовремя сказать «хватит».
"Самое сложное — не выгнать паразита. Самое сложное — не пустить обратно. Когда он звонит, жалуется, обещает измениться. Когда мама твердит про возраст и одиночество. Когда подруги намекают, что ты слишком требовательная. Когда ночью в пустой квартире становится тоскливо, и кажется, что лучше плохая компания, чем никакой. Вот тогда — самое сложное. Устоять. Не открыть дверь. Не дать второй, третий, десятый шанс. Потому что паразиты не меняются. Они просто ищут новую жертву. А когда не находят — возвращаются к старой, надеясь, что та соскучилась по своим иллюзиям".
Телефон пискнул. Сообщение от Марины Викторовны:
"Анна, нам нужно поговорить. Пашенька страдает. Вы же любили друг друга. Может, сходите на семейную терапию? Я оплачу. Он так изменился — работает, к психологу ходит. Дайте ему шанс!"
Анна набрала ответ:
"Марина Викторовна, семейная терапия — для семьи. У нас с Павлом её никогда не было. Была финансовая эксплуатация с одной стороны и глупость с другой. Оплатите лучше ему личную терапию. И себе заодно — чтобы понять, почему вырастили тридцатисемилетнего ребёнка".
Отправила. Заблокировала номер.
Вечером она открыла бутылку вина — хорошего, дорогого, которое берегла для особого случая. Налила бокал, подняла тост сама себе:
— За одиночество. Которое лучше плохой компании. За свободу. Которая стоит любых денег.
Соседский кот сидел на карнизе, смотрел жёлтыми глазами через стекло.
— И за тебя, засранец. Хоть ты честный — гадишь открыто.
Кот мяукнул и исчез в темноте.
Анна улыбнулась. Завтра суббота. Можно спать до обеда, ходить по квартире в нижнем белье, есть прямо из кастрюли. Никто не осудит, не упрекнёт, не выставит счёт за съеденное. Можно записаться наконец на те курсы керамики, о которых мечтала годами. Съездить к родителям в Псков — Павел всегда находил причины не ехать. Купить тот серый диван, который он называл вульгарным.
Свобода. Дорогая — восемьдесят тысяч ипотеки в месяц. Но она того стоила. Каждой копейки стоила.
Квартира была тихой, чистой, пахла её духами, а не чужими носками. На столе — никаких крошек. В раковине — никакой грязной посуды. В ванной — только её полотенце, аккуратно висящее на крючке.
Рай. Её личный, оплаченный, заслуженный рай.
Если эта история нашла отклик в вашей душе — поставьте лайк и подпишитесь на канал, чтобы не пропустить новые истории о том, как важно ценить себя.
Поделитесь в комментариях: сталкивались ли вы с ситуацией, когда партнёр считал каждую вашу копейку, но при этом жил за ваш счёт? Как вы поняли, что пора ставить точку в токсичных отношениях?
Ваши истории могут помочь тем, кто сейчас находится в похожей ситуации и не решается сделать первый шаг к свободе.