Молния на старом чемодане заела, будто цеплялась за прошлое. Елена дёрнула бегунок раз, другой, потом бессильно опустила руки. Пальцы дрожали. Не от волнения — от той странной, ледяной пустоты, что поселилась внутри, когда вчера Сергей сказал ей прямо, глядя куда-то мимо: «Ты стала скучная, старая. А мне жить хочется». Она тяжело опустилась на край дивана — того самого, дешёвого, купленного в кредит двадцать лет назад, в начале всего. Казалось, эта обивка — временно. Что вот-вот всё изменится.
«Временно» растянулось на жизнь.
Диван протёрся до серой основы. Сергей раздобрел и вечно ворчал. А она… Она превратилась в удобную функцию. В часть интерьера, которая молча варит, стирает и существует.
— Долго ещё копаться будешь? — из дверного проёма навалилась грузная тень свекрови. Нина Андреевна скрестила руки на необъятной груди. — Сереженька с работы скоро, ему отдыхать надо. А ты пыль гоняешь.
Елена подняла глаза. В них не было ни слёз, ни злости — лишь измотанная, бездонная усталость.
— Сейчас уйду, Нина Андреевна. Дособеру вещи и уйду.
— Уж сделай милость. И смотри, ничего лишнего. Полотенца турецкие, что я на юбилей дарила, оставь. Не для того покупались, чтобы по съёмным углам таскались.
Елена молча выложила из сумки аккуратную стопку полотенец. Спорить было бессмысленно. Всё, чего она хотела сейчас, — тишины. Последние полгода её жизнь медленно превращалась в липкий, душный кошмар. Сначала Сергей стал задерживаться. Потом появился запах чужих духов — резкий, дешёво-сладкий. А вчера пришёл конец. «Жить» для Сергея, как выяснилось, означало привести в их «двушку» молодую бухгалтершу Веронику. Девушка смотрела на Елену как на пустое место, и это было справедливо. Квартира принадлежала свекрови. Права Елены здесь ровнялись правам старого зонтика в прихожей.
Замок чемодана наконец щёлкнул. Она застегнула молнию, оглянулась. На полке пылилась фотография в рамке — они в Гаграх, молодые, смеющиеся. Рука потянулась к ней машинально, но остановилась на полпути. Зачем? Прошлое должно оставаться там, где ему и положено, — в прошлом. Особенно то, которое годами вытирало о тебя ноги.
В прихожей хлопнула дверь. Вернулся хозяин жизни. Сергей вошёл, пахнущий коньяком и самоуверенностью. Увидев сумки, криво ухмыльнулся.
— Ну что, готова?
— Готова.
— Ключи на тумбочку положи. И… мультиварку оставь. Веронике пригодится. Тебе всё равно ставить некуда, в общагу свою попрёшь, небось?
Елена молча достала из пакета мультиварку, поставила на пол. Словно отдавала последнюю дань этой жизни.
— Ещё что-то? Зимние сапоги, может? Сезон скоро. Веронике в самый раз.
Он не уловил сарказма. Сергей вообще редко улавливал что-либо, кроме собственных желаний.
— Не язви. Ты мне спасибо скажи, что я тебя столько лет терпел. Бесприданницу. Что ты в семью принесла? Ни денег, ни связей. Одно нытьё.
— Я принесла двадцать лет жизни, Сергей. Ухаживала за твоим отцом после инсульта. Делала уколы твоей матери. Штопала колготки, чтобы ты мог купить свою первую иномарку.
— Ой, началось! — на шум выплыла Нина Андреевна, всплеснув руками. — Святая мученица! Да кому ты нужна была, сирота казанская? Мы тебя подобрали, обогрели! А она нас теперь попрекает!
Елена посмотрела на них — на мужа с намечающимся вторым подбородком, считавшего себя даром судьбы, и на свекровь, двадцать лет выпивавшую из неё душу по капле. И вдруг стало физически легко, будто с плеч сняли тяжёлый, невидимый груз.
— Вы правы, — тихо сказала она. — Подобрали. Спасибо. Но срок годности вашей доброты истёк.
Она взяла чемодан. Он был тяжёлым, но она не чувствовала веса. Открыла дверь, шагнула на лестничную площадку.
— Алименты с меня не жди! — крикнул ей вслед Сергей. — Детей нет, слава богу, так что гуляй!
Дверь захлопнулась. Елена постояла в тишине подъезда, слушая, как гулко бьётся сердце. Потом достала телефон, вызвала машину.
Водитель, пожилой мужчина с усталыми, добрыми глазами, молча погрузил вещи в багажник.
— Куда едем?
Елена назвала адрес. Не общежития, не дешёвой «однушки» на окраине.
— Ого, — мужчина уважительно кивнул. — Элитный комплекс. В гости?
— Домой, — она чуть тронула уголками губ. — Теперь — домой.
Машина тронулась. За окном поплыли мелькающие огни чужого, незнакомого города. Она смотрела на них и думала о тёте Вале. Валентине Петровне. Двоюродной сестре матери, одинокой, строптивой старухе, о которой в семье Сергея знали лишь то, что она «вредная пенсионерка в коммуналке». Сергей запрещал тратить на неё деньги. «У нас каждая копейка на счету».
Но Елена не могла бросить. Три года тайком ездила к ней — мыла полы, готовила, слушала истории о бурной молодости. А та оказалась не простой старухой, а главным геологом с патентами, сбережениями и скрытой, непоказной щедростью.
Когда тётя Валя умерла полгода назад, Елена плакала искренне. Даже не сказала Сергею о похоронах — соврала, что заболела. Потом был визит к нотариусу. Дрожащие руки, сухой голос зачитывающий завещание: «Моей единственной племяннице, Елене Викторовне, которая не бросила старуху, когда это было невыгодно…»
Квартира в центре. Недостроенный загородный дом. Счета с пугающим количеством нулей. Нотариус, поправляя очки, пояснил: «Наследство, полученное по завещанию, является личной собственностью. Даже в браке. Статья 36 Семейного кодекса. Разделу не подлежит». Эти слова она запомнила.
Полгода она молчала. Оформляла документы, вступала в права. И ждала. Последний, бессмысленный эксперимент. Она помнила, как Сергей кричал на неё из-за потерянного чека на сто рублей, а у неё в сумке лежала выписка со счёта, на который можно было купить целый супермаркет. Ждала хотя бы капли тепла. Одного вопроса: «Лен, как ты?» Но Сергей выбрал Веронику, турецкие полотенца и мультиварку.
Следующий месяц прошёл как в золотистом тумане. Спа-салон. Пальто цвета верблюжьей шерсти, о котором она молча мечтала десять лет. Зубы, вылеченные в лучшей клинике. Она училась жить заново. Для себя.
День развода назначили на пасмурный вторник. Сергей явился с Вероникой. Та жевала жвачку, висла на его локте, смотрела на Елену с плохо скрываемым торжеством. Сам Сергей казался помятым, уставшим. Видимо, бытовая сказка с молодой любовницей оказалась не такой уж безоблачной.
Процедура заняла несколько минут. Детей нет, имущественных споров — тоже, на взгляд Сергея. Квартира мамы, машина в его кредите, техника — мелочь.
Когда сотрудница ЗАГСа поставила печать, Сергей шумно выдохнул, с картинным облегчением повернулся к Елене.
— Наконец-то избавился от обузы. Теперь заживу как человек. Без тебя и воздух чище.
Вероника хихикнула. Люди в очереди обернулись. Елена аккуратно убрала своё свидетельство в кожаную сумочку — итальянскую, стоимостью в две его зарплаты. Посмотрела на него спокойно, без привычной забитости.
— Я тоже рада, Сережа. Искренне.
— Да, конечно, — фыркнул он. — Смотри, обратно не просись, когда деньги кончатся. Я на одни грабли дважды не наступаю.
В этот момент зазвонил её телефон. Последняя модель, стекло блестело под люминесцентными лампами. Она ответила чётким, деловым тоном, который странно звучал в казённом коридоре.
— Да, Виктор Андреевич… Освободилась. Дизайнер приехал? Отлично. Пусть начинает с каминного зала. Натуральный мрамор, белый, как договаривались. Да, транш прошёл. И насчёт машины… Красный кроссовер, комплектация «люкс». Оформляйте. Через полчаса буду.
Она положила трубку. В коридоре повисла тишина. Жвачка во рту Вероники замерла.
— Какой дом? — сипло спросил Сергей. Голос сорвался. — Какая машина? Ты кредитов набрала? Я платить не буду!
Елена рассмеялась. Звонко, молодо, как не смеялась много лет.
— Не волнуйся, Сережа. Это не кредиты. Наследство.
— Какое… наследство?
— От тёти Вали. Помнишь? Ту, к которой ездить запрещал. «Бесполезная старуха». Оказалось, не бесполезная. Всё оформлено по завещанию. И, согласно статье 36 Семейного кодекса, имущество, полученное в порядке наследования, — личная собственность. Разделу не подлежит.
Он побледнел, потом густо покраснел. Глаза бегали, в них боролись ужас и жадность.
— Врёшь… У неё комната в коммуналке была!
— Была. И много чего ещё. Но это уже неважно. Мы разведены. Всё твоё — твоё. Моё — моё. Как мультиварка, кстати? Не сломалась?
Он шагнул к ней, оттолкнув Веронику.
— Лен… Ленусь… Ну что ты… Погорячился человек! Мы же двадцать лет вместе! Может, поговорим? Кофе выпьем? Я ведь… люблю тебя, дурочка.
Вероника ахнула. Он рявкнул на неё, не глядя: «Замолчи!» И снова к Елене, уже заискивающе: «Давай поедем? Всё объясню. Кризис среднего возраста…»
Елена смотрела на него с холодным, почти научным интересом. Ни любви, ни ненависти — лишь лёгкая брезгливость. Перед ней стоял не муж, не тиран. Маленький, жалкий человек, готовый продать любое достоинство за кусок мрамора в чужом камине.
— Ошибкой было выходить за тебя, Сергей. А развод — лучшее решение в моей жизни.
Она развернулась, пошла к выходу. Цокот каблуков отдавался в тишине, как отмеренные удары.
— Лена! Стой! Я оспорю! Это совместно нажитое! — закричал он ей вслед, отчаянно, уже не веря своим словам.
Она остановилась в дверях, не оборачиваясь.
— Наследство не делится, Сергей. Учи законы. И приятного аппетита. Мультиварку не сожги.
У подъезда её ждал не такси. У тротуара стоял массивный вишнёвый кроссовер, лак блестел под скупым светом осеннего дня. Водитель открыл ей дверь. В мягком кожаном кресле она через тонированное стекло увидела, как из здания выбегает Сергей. Он что-то кричал, махал руками, пытался догнать машину. Рядом семенила Вероника, дёргала его за рукав. Он отмахивался, как от назойливой мухи. Картина была жалкой, почти нелепой.
— Поехали, Дмитрий, — сказала Елена, откинувшись на подголовник.
Жизнь после пятидесяти не заканчивалась. Она просто начиналась заново. Без сковородок, без чужих капризов, без людей, которые не видят в тебе человека.
Вечером она сидела на террасе нового дома. Тёплая осень пахла прелыми листьями и свободой. В руках она держала чашку из тончайшего фарфора — купленную ею, без оглядки на ценник, просто потому что понравилась.
Телефон дрогнул. Сообщение от Нины Андреевны: «Леночка, дочка, ты не сердишься? Сережа места не находит. Загляни на чай? Ватрушек напекла, твоих любимых. Мы же семья…»
Елена усмехнулась. Теперь она знала цену этим словам. Она удалила сообщение. Потом заблокировала номер. Потом — номер Сергея. Потом — Вероники. Чисто, методично, без сожалений.
Тишина вокруг была не пугающей, а бархатной, глубокой. Где-то там остались скандалы, упрёки, экономия на всём. А здесь была она. Елена Викторовна. Женщина с состоянием и, впервые за долгие годы, с чем-то более важным — с неуязвимым, защищённым законом правом быть собой.
Где-то высоко, наверное, улыбалась тётя Валя — женщина, знавшая толк не только в геологии, но и в справедливости, должным образом оформленной.
Елена сделала глоток чая. Он был сладким. Как и вкус этой новой, незнакомой, целиком её жизни.