Наталья Константиновна так и застыла с тряпкой в руке.
— Ты это сейчас серьёзно, Ира? — она моргнула, как от пощёчины. — Ты в моём доме будешь указывать, кто когда приходит?
— Мам, ну сколько можно, — вздохнул Женя, сын. — Ты же видела, я только с ночи. Я поспать хочу, а вы с тёткой до двух утра сериал обсуждаете. Стены то картонные.
— Мы шёпотом разговаривали! — вспыхнула Наталья. — И вообще, ты живёшь у меня, значит, подстраиваешься под мой режим. Не нравится — снимай жильё.
Ира, невестка, молча выжала тряпку над ведром. Ведро было старое, с отбитой ручкой, но Наталья его «жалела выбросить»: «ещё послужит» - говорила она.
— Мам, — тихо сказала Ира, — мы тебе уже всю коммуналку платим. И продукты в основном на нас. Может, вы чуть потише по ночам будите? Мы же не требуем невозможного.
— Ага, — фыркнула свекровь. — Зато вы мне нервы бесплатно мотаете. Я вам, можно сказать, приют дала, а они ещё условия ставят. Ты, Ира, не забывай: у вас ничего своего нет. Ни угла, ни копейки. Всё моё. И Женино — то, что от меня останется.
Женя опустил глаза. Тёмные круги под ними казались глубже синяков.
— Мам, давай без этого, ладно? — он попытался улыбнуться. — Давайте все просто будем уважать друг друга.
— Вот и уважай меня, — отрезала Наталья. — Я тебя одна растила. А Ира пусть спасибо скажет, что я её в дом пустила, а не выгнала, как все нормальные свекрови делают.
Ира промолчала.
* * * * *
Когда-то Наталья Константиновна была простой медсестрой в районной поликлинике. Муж умер рано, сын остался один. Она его тянула как могла: ночами колола уколы на дому, днём сидела в процедурке, вечером — очередь к терапевту разгоняла.
Ей казалось, что она имеет право требовать благодарности.
Свою двушку в панельке на краю города она выцарапала силой, выстояла очереди, отбивая квадратные метры у наглых соседей и чиновников. Квартира — её крепость. Её мир. Её власть.
Когда Женя привёл Иру, молодую учительницу начальных классов, Наталья прищурилась: «М-да... Серая мышь, без приданого. Ладно хоть не гулящая будет».
— Жить будем все вместе, — объявил сын. — Пока на первый взнос не накопим.
Она тогда только кивнула. Но внутри уже настроилась: «Дать бой».
Жизнь «вместе» быстро превратилась в жизнь «под Натальей Константиновной».
— Ира, ты где была? — раз в неделю допрашивала свекровь, стоя в дверях.
— На педсовете, мам, задержали...
— Мамой меня не зови. Я тебе не мама, я тебе Наталья Константиновна. Тряпку возьми, вон видишь - пол липкий.
Ира приходила с работы, переодевалась и шла мыть полы, тарелки, варить суп «на всех». Наталья обязательно подходила и заглядывала с проверкой в кастрюлю.
— Ой, да кто так овощи на щи режет? Капуста крупно, морковь мелко. Всё наоборот надо. Сколько раз повторять?
Женя в это время сидел на табуретке, клевал носом над тарелкой.
— Жень, скажи маме...
— Не начинай, Ир, — устало отвечал он. — Мам, ну не придирайся ты по пустякам.
— Ага, конечно, — хмыкала Наталья. — Я придираюсь...
По вечерам она смотрела ток‑шоу про «неблагодарных детей» и кивала в экран.
— Вот, смотри, Женя, — тыкала пальцем. — Сын мать в дом престарелых в итоге сдал. А я, дурочка, вас ещё терплю, не зная, что меня ждет впереди...
Женя жевал и молчал. Ира училась глотать обиды.
* * * * *
Дуреть еще больше Наталья Константиновна начала тогда, когда попала в больницу с гипертоническим кризом.
— Надо полежать у нас, — сказал врач. — Отдохнете, капельницы, таблетки... И будете как огурчик.
Наталья лежала в палате и звонила домой по три раза в день.
— Ты мне бульон когда привезёшь? — шипела в трубку. — Только не из кубика, а настоящий, куриный. Только куру в нашем магазине не бери, их там антибиотиками пичкают.
Ира моталась после работы: поликлиника, очередь к терапевту за справкой, потом больница, потом домой к ребёнку — шестилетней Маше, которая просилась «мамочка, посиди со мной, не уходи опять».
Женя брал подработки, чтобы оплатить лекарства, капельницы, доп. узи.
— Мам, ну мы же всё делаем, — пытался оправдаться он по телефону. — Ира тебе еду носит, я деньги...
— И что! — огрызалась Наталья. — Я там одна, как собака на привязи. Могли бы по вечерам после работы заскакивать на часик, а не раз в три дня.
Наталья вышла из больницы злой, обиженной и убеждённой, что её мало ценят и вообще не любят.
— Я завещание перепишу, — бросила как‑то за ужином. — Оставлю квартиру тем, кто обо мне реально заботится.
Ира сжалась.
— Мам, ну перестань. Мы же...
— Молчи! — отрезала свекровь. — Не ты мне будешь указывать.
…Казалось, что хуже уже не будет. Но стало.
* * * * *
Первые странности Натальи Константиновны Ира списывала на возраст.
— Мам, вы сегодня соль куда дели? — осторожно спросила она вечером, перебирая полки.
— Ничего я не дела, — огрызнулась свекровь. — Сама, наверное, спрятала, а меня обвиняешь. Всё в чужой дом лезешь со своим порядком.
Через час Ира нашла солонку в холодильнике, между банкой огурцов и пакетом молока.
Потом начались забывчивости пострашнее.
Наталья могла поставить кастрюлю кипятиться и уйти смотреть сериал. Воды не оставалось — она выкипала. Кухня наполнялась гарью.
— Мам, вы плиту опять оставили! — Ира дрожащей рукой выключала конфорку.
— Ничего я не оставляла. Я вообще тут уже час сижу и передачу свою смотрю.
Однажды Ира вернулась с работы и застыла в дверях комнаты. Все её вещи — бельё, кофты, документы — были свалены в одну кучу на кровати.
Над кучей стояла Наталья, шурша пакетами.
— Что вы делаете? — тихо спросила Ира.
— Проверяю, — упёрто ответила свекровь. — Я вчера свои серьги не нашла. Золото. От мамы осталось. Ира, ты думай, с кем связываешься. Я не слепая.
— Какие серьги? — Ира остолбенела. — Вы их пять лет назад на рынке потеряли, вы сами рассказывали...
— Ничего я не теряла! — взвизгнула Наталья. — Это ты у меня их умыкнула! Вон, рылся кто-то в шкафу! Всё перетрёпанное!
— Мам, — в дверях появился Женя, — ты чего? Какие серьги? Не было у нас дома никаких серёг.
— Ага, конечно, — тихо‑злобно протянула она. — Сынулечка за женушку свою горой стоит. Наверное в доле.
Ира села на стул. Колени дрожали.
Шестилетняя девочка вбежала на кухню, взяла с тарелки конфету.
— Бабушка, можно? — спросила по привычке.
— Положи на место! — рявкнула Наталья. — Ты кто такая вообще? Это чей ребёнок? Опять соседка свою притащила?
— Ба, это я, Маша… — девочка растерялась.
— Не ври! — свекровь шагнула к ней, вырвала конфету из руки. — Я вас, мелких воришек, знаю! Ходите тут, таскаете, внука моего обижаёте!
Маша расплакалась.
— Мамочка! — кинулась к Ире. — Бабушка сказала, что я воришка…
Ира прижала ребёнка к себе.
— Это наша Маша, — медленно проговорила она, делая усилие, чтобы не сорваться. — Ваша внучка. Вы с ней в поликлинику ходили, в сад водили. Помните?
— У меня нет такой внучки! Это вы меня за сумасшедшую держите, да? Хотите в психушку сдать, а квартиру отнять…
— Хватит, мам, — твёрже обычного сказал Женя. — Это Маша. Твоя внучка. Ты её с пелёнок видела.
— Не смей! — Наталья оттолкнула сына. — Я знаю, что вы задумали. Вы меня хотите в дом престарелых сдать, чтоб здесь разгуляться! Ничего у вас не выйдет! Я все бумаги спрячу!
Она хлопнула дверью своей комнаты и стала запираться изнутри на щеколду.
Диагноз поставили быстро: «начальная деменция».
— На этом этапе нужна внимательная забота, — врач в районной поликлинике говорил ровным голосом, будто про простуду. — Контроль лекарств, безопасности. Газ, вода, плита — всё должно быть под присмотром. И готовьтесь: дальше может быть еще хуже...
— Можно её в интернат определить? — робко спросила Ира. — В специализированный пансионат?
Врач посмотрел на Женю.
— Решение за близкими. Тут я вам не помощник.
— Нет, — буркнула Наталья, сидя на стуле, как школьница на выговоре. — Они только и мечтают меня сдать!
По дороге домой Ира молчала. Женя курил одну за одной.
— Жень, — наконец сказала она. — Ты сам слышал врача. Тут нужен круглосуточный контроль. Ты на сменах, я на работе. Маша маленькая. Мы не справимся.
— Справимся, — упрямо ответил он. — Ты же сама говорила: семья — это когда друг друга не бросают. Один за всех и все за одного!
— Семья — это когда не ненавидят, — сорвалось у Иры. — Она Машу воровкой назвала. Меня обыскивает. Газ оставляет включённым. Ты хочешь однажды не проснуться?
— Ир, — Женя нахмурился. — Мать у меня одна. В интернат я её не сдам. Пока живая — дома будет. Я ей обещал: «никогда не брошу».
— А я тебе что, не семья? — спросила она. — Я и Маша?
Он замолк.
Следующие месяцы превратились в ад.
Наталья могла среди ночи включить свет во всей квартире и ходить, гремя кастрюлями.
— Одевайтесь, на рынок надо. — требовала она в три часа утра.
— Мам, ночь, — стонал Женя. — Ложись.
— Ничего, там уже всё открыто! — обижалась она. — Вы меня нарочно дома держите, как в тюрьме.
Однажды Ира пришла с работы и увидела Машу на лестничной площадке, в куртке, без шапки.
— Зайка, ты чего здесь? — она подхватила девочку на руки.
— Бабушка сказала уходить, — всхлипнула та. — Кричала: «пошла вон!» И дверь закрыла. Я стучала, стучала, а она не открывала.
Ира забила кулаками в дверь.
— Откройте! Немедленно!
Наталья открыла через десять минут, взлохмаченная, в халате.
— Чего орёшь? — недовольно спросила. — Я сплю вообще-то.
— Вы Машу выгнали на лестницу! — Ира дрожала. — Ребёнок один!
— Какую Машу? — искренне удивилась свекровь. — Первый раз слышу. Это соседские бегают, шоркаются. Нечего тут чужих детей водить.
Ночью Ира не спала. Смотрела на спящую Машу и считала: сколько раз за последний месяц ей приходилось гасить газ, забирать у свекрови нож из рук, объяснять, что это не «чужие люди» у неё в квартире, а родной сын и внучка.
Утром она села напротив Жени на кухне.
— Жень, — сказала тихо. — Я так больше не могу.
— В смысле? — он потер лицо.
Ночь опять прошла в вставаниях — Наталья искала «чемодан с документами», которого никогда не было.
— Я уже сама с ума сходить начинаю... Либо мы оформляем маму в интернат, нормальный, платный, с врачами… — Ира сглотнула. — Либо я забираю Машу и уезжаю к родителям. Я не хочу, чтобы ребёнка по ночам выгоняли на лестницу и называли воровкой.
— Нет, — резко сказал Женя. — В интернат я её не сдам. Хочешь — ищи сиделку, сама за ней смотри, уговаривай… но при живом сыне сдать мать «в дом престарелых»… Мне потом с этим жить. Понимаешь? Я так не смогу.
— А я смогу? — тихо спросила Ира. — Я уже год живу, как медсестра на дежурстве. Только мне за это не платят. На работе дети, дома — тоже "ребёнок", только злой. Я просыпаюсь от каждого шороха. Маша боится тут ночевать, просится ко мне в кровать. Ты этого не видишь?
— Вижу, — буркнул он. — Но ты предлагаешь мне предать мать.
— Я предлагаю тебе сохранить жизнь всем, — жёстче обычного сказала она. — И ей тоже. Там за ней будут смотреть. Уход опять же специализированный, персонал обученный. А здесь она нас всех в могилу сведёт.
— Нет. Точка. — он отодвинул тарелку. — А если ей там навредят?
Ира поняла: здесь разговаривать бесполезно. Женя выбрал давно — просто не произносил вслух.
* * * * *
Она переехала к родителям тихо.
Собрала Машины вещи, свои документы, одежду...
Наталья в тот день сидела у телевизора и следила за очередным ток‑шоу про «неблагодарных детей». На Иру даже не оглянулась.
— Мам, мы на время к моим поедем, — сказала Ира спокойно.
— Дорога туда в один конец, — философски заметила свекровь, не отрываясь от экрана.
Женя стоял в коридоре, держась за косяк.
— Ир, — тихо сказал он. — Ты же понимаешь… Я к вам буду приходить. Я просто маму одну не оставлю.
— Ты не будешь приходить, — кивнула Ира. — Не сможешь ее одну оставить...
Он попытался взять её за руку, но она аккуратно отстранилась.
— Позвони мне, когда решишься, — добавила она. — На интернат. Или на сиделку. На этом пока — всё.
Дверь закрылась. Лифт скрипнул, увозя их вниз.
Раздельно они прожили почти год.
Женя приходил к Маше по выходным, возил в парк, на аттракционы. Привозил пакеты с продуктами, детские книжки.
— Папа, ты к нам когда переедешь? — спрашивала Маша.
— Скоро, зайка, — гладил он её по голове. — Вот бабушку пристроим…
Но «скоро» не наступало.
Каждая попытка Иры завести разговор о доме престарелых заканчивалась одинаково.
— Я не предатель, — упрямился Женя. — Кроме меня у неё никого. Ты сама говорила: человек не мусор, чтоб его выбрасывать.
— Человек — не мусор, — устало соглашалась Ира. — Но и мы — не расходный материал. Мы тоже люди. Я не хочу жить в вечном страхе и скандале. Я тебе уже всё объяснила.
Он кивком просил ещё времени. Месяц. Два. Полгода.
В какой‑то момент Ира поняла: он ждёт не решения, он ждёт, когда всё само как‑то рассосётся. Когда либо мама уйдёт, либо она вернётся «терпеть, как раньше».
Однажды вечером она поставила перед собой чистый лист бумаги.
«Заявление о расторжении брака…»
Рука дрожала, но строки выводились ровно.
В суде всё прошло быстро. Прописка, ребёнок, алименты — стандартный набор.
Женя пришёл на последнее заседание, сел на край скамейки.
— Ир, — сказал он уже в коридоре. — Может, не будем? Я… я же вас люблю. Вас обеих.
— Любовь — это не только терпеть, — ответила она. — Это ещё и умение решения принимать. За год ты не принял ни одного. Я устала ждать.
Он опустил голову.
— Я не смог… — прошептал. — Она же кроме меня никому не нужна.
— А я? — спокойно спросила Ира. — А Маша? Мы кому‑нибудь нужны?
Ответа не было.
Прошёл ещё год.
Ира работала в школе, вечерами помогала родителям по дому. Маша подросла, пошла во второй класс. Стала реже плакать по ночам. О бабушке вспоминала иногда — как про страшный сон.
А Женя по‑прежнему жил с матерью в их старой двушке. Соседи шептались на лестнице:
— Бедный парень... Мать совсем головой поехала. А жена — предательница. Бросила его в горе, сбежала...
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...