Она сделала паузу, обведя класс тяжёлым взглядом.
Мы составили смету, получается по пять тысяч с человека. Плюс две тысячи на подарки к окончанию года. Итого семь. Сдать нужно до понедельника.
По классу прошёл ропот. Кто-то кивал, кто-то вздыхал, но доставал кошельки.
Елена сжала руки под партой. Семь тысяч. Это половина их месячного бюджета. Сейчас, после болезни, у нее в кошельке было двести рублей.
А долг за квартиру уже висел тяжелым грузом.
— Жанна Эдуардовна, — тихо произнесла Елена, поднимаясь.
— Я… Я не могу сейчас сдать такую сумму. У меня сложная ситуация. Можно частями? Или, может быть, мы можем обойтись без замены, штор. Они ещё вполне приличные.
Жанна медленно повернула голову. Её взгляд скользнул по поношенному платью Елены, по её рукам без маникюра, по бледному лицу.
В этом взгляде было столько высокомерия, что Елене захотелось сжаться в комок.
— Морозова! — протянула Жанна, словно пробовала фамилию на вкус и нашла её испорченной.
— Опять вы. Экскурсии мы не оплачиваем, на праздники не ходим, теперь ремонт.
— Я не отказываюсь.
Голос Елены дрожал, но она заставила себя стоять прямо.
— Я прошу отсрочку.
— Отсрочку?
Жанна усмехнулась.
— Мы не банк, милочка, мы коллектив. Почему другие родители должны платить за ваших детей? У всех трудности, но мы находим возможности. А вы…
Она демонстративно вздохнула, обращаясь к остальным родителям.
— Знаете, я всегда говорила, если нет денег содержать детей, не надо рожать. Или ищите мужа нормального. А то приходят тут, давят на жалость, позорят лицей своим видом.
В классе повисла тишина. Тяжёлая, липкая. Кто-то отвёл глаза, кто-то с интересом ждал развязки.
— Если вы настолько нищие, — Морозова продолжила Жанна, входя в раж, — то, может быть, вам стоит перевести детей в интернат? Там государство обеспечивает. И шторы, и еду. А здесь учатся дети из приличных семей. Нам не нужны… нахлебники.
Слово интернат больно резануло слух.
Кровь бросилась ей в лицо. Страх исчез, слабость исчезла. Осталась только холодная, кристальная ясность. Она вспомнила Катю, которая варила суп. Антона, которая плакала из-за планшета. Они были лучше, чище и достойнее всех этих людей вместе взятых.
Елена вышла из-за парты. Она подошла к столу учителя, глядя прямо в глаза Жанне. Та даже немного отшатнулась, увидев взгляд серой мышки.
— Послушайте меня…
Голос Елены звучал не громко, но в тишине класса его услышал каждый.
— Бедность — это не порог. Это временное состояние кошелька. А вот отсутствие души и такта — это, к сожалению, навсегда… Жанна Эдуардовна.
Она обвела взглядом остальных родителей.
— Мои дети ходят в чистой одежде. Они отлично учатся. Они вежливые и добрые.
— Я не сдам семь тысяч на шторы, потому что моим детям нужно есть. Но я приду в выходные и сама покрашу стены. Я умею. Я отмою парты своими руками. Потому что я мать, и я забочусь о них.
— А вы? — Вы можете купить хоть золотые шторы, но это не сделает ваших детей счастливее, если вы учите их измерять людей деньгами.
Она замолчала. Сердце забилось так сильно, что мешало дышать.
Жанна открыла рот, чтобы что-то ответить, лицо её пошло красными пятнами.
— Елена права.
Вдруг раздался тихий, скрипучий голос. Это была Мария Сергеевна, классный руководитель. Старенькая учительница литературы, которая до этого молча перебирала тетради. Она сняла очки и строго посмотрела на Жанну.
— Школа — это храм знаний, а не ярмарка тщеславия, — Жанна Эдуардовна. Стыдно!
— Стыдно попрекать мать куском хлеба!
— Морозова, садитесь! Никакого интерната! Антон и Катя — гордость школы! А шторы? Постираем старые!
Елена выдохнула. Ноги подкосились, и она опустилась на стул. Кто-то из родителей, мужчина в свитере, одобрительно кивнул ей.
Жанна фыркнула, села на своё место, но больше не произнесла ни слова.
Это была победа.
Маленькая, но победа. Победа — достоинства над кошельком.
Но эйфория прошла, как только Елена переступила порог квартиры. Реальной ждала её в виде хозяйки, Валентины Петровны, которая стояла в коридоре, скрестив руки на необъятной груди.
— Ну что, Лена? — начала она без предисловий. 25-е число, где деньги за март? И долг за февраль?
— Валентина Петровна, Елена прислонилась к стене, чувствуя, как снова накатывает слабость.
— Я болела. Две недели лежала, не могла работать. Я… Я всё отдам.
— Когда?
Хозяйка была женщиной неплохой, но жизнь её тоже потрепала, и в сказки она не верила. Мне коммуналку платить надо, внуку помогать. Я не благотворительный фонд.
— Дайте мне неделю. Пожалуйста. Я выйду на две смены, я найду.
— Неделю.
Валентина Петровна вздохнула, глядя на испуганных детей, выглядывающих из комнаты.
— Ладно, неделю. Но если не будет денег, извини, Лена. Вещи на выход. Мне жильцы нужны, платёжеспособные.
Дверь хлопнула.
Елена прошла на кухню, села за стол. Открыла кошелёк. Там лежало двести сорок рублей. И всё. В холодильнике полпачки масла, два яйца и половина кочана капусты.
Крупы кончились, стиральный порошок кончился. Из-за болезни она потеряла место уборщицы в элитном доме. Там не стали ждать, взяли другую. На складе сказали, приходи, когда здорова будешь, туберкулёзники нам не нужны. Это значило, что даже если она выйдет завтра, деньги она увидит только через две недели. А есть детям нужно завтра. И жить где-то нужно через неделю.
Это была яма. Глубокая, чёрная, с гладкими стенами, по которым невозможно выбраться. Она боролась, она старалась, но обстоятельства били её снова и снова, загоняя в угол.
Елена положила руки на стол, сжала кулаки. На безымянном пальце тускло блеснуло серебро. Она медленно сняла кольцо бабушки Анны, положила его на клеёнку. Крупная бирюза в старинной оправе смотрела на неё как глаз.
Укоризненно и строго. Не продавай память, продашь удачу, — вспомнились слова из сна.
Прости, бабушка, — прошептала Елена, и горячая слеза упала на стол. Я не хочу продавать удачу, но я не могу позволить им голодать, не могу позволить оказаться на улице. Она знала, что в ломбарде за старое серебро дадут копейки, может, тысячу, может, полторы. Этого хватит на еду на пару дней.
Это не спасёт от выселения, но это был единственный шанс купить детям хотя бы молоко и хлеб завтра утром.
Она сидела в тёмной кухне, сжимая в руке холодный металл, и не знала, что судьба уже готовит ей встречу, которая изменит всё. Но перед рассветом тьма всегда сгущается сильнее всего. Ночь перед выселением была душной, несмотря на то, что батареи в квартире едва теплились. Елена сидела на кухне, глядя на кольцо бабушки Анны, лежащее на клеёнке.
Продать.
Это слово пульсировало в висках. Завтра утром она пойдет в ломбард, получит полторы тысячи, купит детям еды. А потом? Что потом? Она закрыла глаза, уронив голову на руки. Усталость, тяжелая и липкая, как болото, затянуло её в сон прямо за столом.
Сон был необычным, ярким, резким, без той мутной пелены, которая обычно сопровождает кошмары.
Елена стояла посреди поля. Высокая трава, запах полыни и разогретой земли. Солнце светило так ярко, что было больно глазам. А напротив неё стояла бабушка Анна. В своём неизменном ситцевом платье и белом платке. Она выглядела молодой, строгой, какой Елена помнила её в детстве.
— Бабушка, мне тяжело, — пожаловалась Елена во сне.
— Я не справляюсь.
Анна не ответила. Она лишь покачала головой, сжала губы в тонкую линию, а потом подняла руку и указала куда-то за спину Елены.
Елена обернулась. Там посреди поля стоял их старый книжный шкаф. Тот самый, который остался в проданной родительской квартире. Но на полке стояла всего одна книга.
Томик Марины Цветаевой в синей обложке. Бабушка снова указала на книгу, настойчиво, строго.
«Не продавай», прошелестел её голос, похожий на шелест сухой травы. Память не продают.
Елена вздрогнула и проснулась. Сердце колотилось. На кухне было темно, за окном занимался серый промозглый рассвет. Шея затекла от неудобной позы. Она потерла лицо руками.
Приснится же такое, нервы… Но образ книги стоял перед глазами. Томик Цветаевой. Елена перевезла с собой коробку с книгами. Единственное наследство, которое Виктор разрешил забрать, потому что считал макулатурой. Она встала, прошла в коридор, где стопками стояли неразобранные книги. Нашла тот самый синий томик.
Руки дрожали, когда она открывала обложку. Книга как книга.
Пожелтевшие страницы, запах старой бумаги. Елена перелистнула несколько страниц. Ничего.
Схожу с ума, — подумала она. Уже знаки ищу там, где их нет.
Она встряхнула книгу, собираясь поставить её на место. И тут из середины тома выпал плотный листок бумаги. Старая советская открытка. С восьмого марта. Мимоза на белом фоне. Елена подняла её.
На обороте знакомым летящим почерком бабушки было написано.
«Ирочка», — так звали маму Елены, — «запомни, когда кажется, что выхода нет, он рядом. Не продавай память, продашь удачу. Помощь придёт с неожиданной стороны. Верь».
Елена читала эти строки, и по спине бежали мурашки. Она совершенно забыла про эту открытку. Бабушка любила писать такие напутствия и прятать их в книгах.
Не продавай память.
Елена посмотрела на кольцо, которое всё ещё сжимала в кулаке. Металл казался горячим. Это был знак. Можно верить в мистику, можно не верить, но игнорировать такое совпадение она не могла.
«Хорошо, бабушка», — прошептала она в пустоту коридора.
Я тебя услышала. Кольцо останется. Я не знаю, как мы выживем, но память я не продам. Она надела кольцо на палец. Оно село плотно, словно влитое. И странное дело, паника отступила. Вместо неё пришла холодная злая решимость.
День прошёл в суете. Елена снова звонила по объявлениям, снова слышала отказы. К вечеру погода испортилась, ударил мороз, и тротуары превратились в каток, присыпанный свежим снежком.
Самая коварная погода. Она ждала детей из школы.
Антон пришёл первым, тихий, сразу сел за уроки.
Катя задерживалась, у неё был дежурство в классе.
Елена помешивала пустую гречку на плите, когда в дверь позвонили. Но звонок, настойчивый, испуганный стук. Сердце ёкнуло. Материнское чутьё сработало быстрее разума, она распахнула дверь.
На пороге стояла соседка с первого этажа, а рядом, привалившись к косяку, белая как полотно, стояла Катя. Она прижимала к груди правую руку и тихо, тоненько скулила.
— Упала прямо у подъезда! — затараторила соседка.
— Там лёд галимый, дворники — паразиты, песком не посыпали. Она как закричит, я еле дотащила.
— Катя! — Елена бросилась к дочери.
— Мамочка, больно, очень больно… Слёзы катились по щекам девочки градом.
— Рука не двигается…
Елена осторожно коснулась предплечья дочери. Рукав куртки был грязным, но даже через ткань чувствовалось, как неестественно напряжены мышцы.
Катя вскрикнула.
— В травмпункт! Срочно! — скомандовала Елена самой себе.
— Антон, одевайся!
Такси вызвать было не на что, они поехали на автобусе. Катя сидела, уткнувшись Елене в плечо, и тихо плакала на каждой кочке.
Елена гладила её, шептала какие-то глупости, а сама с ужасом думала.
Только бы не перелом. Только бы не операция.
В травмпункте пахла хлоркой и йодом. Очередь двигалась мучительно медленно. Когда они наконец попали в кабинет, пожилой врач, осмотрев руку и сделав рентген, вынес вердикт.
Перелома нет, сильный ушиб, растяжение связок.