Антон каждый вечер садился у окна и ждал.
— Мам, он приедет? — спрашивал он каждые полчаса.
— Приедет, сынок. Наверное, работы много.
Прошло три недели.
Елена возвращалась со смены на складе. Ноги гудели, спина не разгибалась. Она зашла в пятерочку купить хлеба и молока.
— Лена? Морозова?
У полки с крупами стояла Лариса, жена бывшего партнёра Виктора. Когда-то они общались семьями.
Лариса выглядела смущенной, но любопытство пересилила.
— Ой, как ты изменилась…
Лариса скользнула взглядом по дешёвому пуховику Елены и её рукам без маникюра.
— Слушай, я тут твоего Виктора видела на днях, в торговом центре.
— Рада за него, — сухо ответила Елена, выбирая макароны по акции.
— Он был с этой, новой своей, и с мальчиком. Примянник её, кажется, лет десять, как твоему Антошке.
Елена замерла, холодное предчувствие кольнуло под ребрами.
— И?
— Да ничего такого, просто мальчишка сидел в кафе и играл. Виктор ещё хвастался моему мужу, какой он щедрый. Говорит, подарил пацану планшет профессиональный, последней модели. Мол, пусть приобщается к технологиям.
Пакет с макаронами выпал из рук Елены и с глухим стуком ударился об пол.
— Планшет? — переспросила она одними губами. В серебристом корпусе, с гравировкой «А»?
— Ну да, серебристый, гравировку не видела. Лен, ты чего побледнела так?
Елена не ответила.
Она развернулась и выбежала из магазина, забыв про хлеб и молоко. Она бежала домой, не разбирая дороги, по грязным лужам, по льду. В голове стучала только одна мысль.
Как он мог, как он мог так поступить с собственным сыном?
Обокрасть ребёнка, чтобы пустить пыль в глаза любовнице и её родне. Это было не просто предательство, это была подлость такого уровня, для которого Елена не могла подобрать слов.
Дома было тихо, дети уже должны были спать. Елена тихо открыла дверь, стащила мокрые сапоги, прошла к комнате. Из-за приоткрытой двери слышался тихий и сдавленный звук — всхлипывание.
Она заглянула внутрь. Антон лежал на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку. Его плечи тряслись. Катя сидела рядом, гладила его по спине и шептала.
— Ну не плачь, ну пожалуйста. Он просто забыл, он вернёт.
— Не вернёт, Антон поднял лицо, мокрый от слёз.
— Он… он… врёт… он всегда врёт… Елена прижалась спиной к стене в коридоре.
Она сползла на пол, зажала рот рукой, чтобы не завыть.
Антон начал заикаться. Её — мальчик, который всегда читал стихи лучше всех в классе. Внутри Елены, где-то в районе солнечного сплетения, где раньше жила боль, тоска и надежда, что всё наладится, что-то лопнуло, сгорело. И на месте пепелища начал подниматься холодный и тяжёлый гнев. В этот момент умерла Лена-жертва, Лена, которая ждала, терпела и надеялась на совесть бывшего мужа.
Она поднялась с пола, вытерла слёзы рукавом старого свитера. Зашла в комнату. Дети испуганно посмотрели на неё.
— Мама? — пискнул Антон, пряча заплаканное лицо.
Елена села на кровать, обняла их обоих. Жёстко, сильно, словно пытаясь защитить от всего мира.
— Послушай меня, сын.
Её голос звучал тихо, но в нём звенел металл.
— Папа не вернёт планшет. Он поступил подло, но это не твоя вина. И не твоя беда. Это его беда, потому что он променял вас на дешёвые понты.
— Я хочу… планшет, — всхлипнул Антон.
— Будет у тебя планшет, я тебе обещаю. Самый лучший. Я землю грызть буду, но куплю.
А от него мы больше ничего не ждем.
Никогда.
Жизнь после этого случая стала чёрно-белой. Елена работала как заведённая. Гнев давал силы, когда тело отказывалось слушаться.
Март принёс новые проблемы.
Дети росли, одежда изнашивалась.
Вечером Катя подошла к Елене, которая сидела за столом и пыталась зашить очередную дыру на колготках.
— Мам.
— Что, котёнок?
— Там в школе сказали, весенний бал будет. Нужно платье нарядное. И взнос 500 рублей на сладкий стол.
Елена отложила иголку. Пятьсот рублей. Это было невозможно. Просто физически невозможно. До зарплаты на складе оставалось три дня, в кошельке лежало сто рублей мелочью.
Она посмотрела на дочь.
Катя стояла, опустив глаза, теребя край своей домашней футболки, которая тоже была ей маловато.
— Катюш, — голос Елены дрогнул.
— Я… я постараюсь. Может быть, я попрошу аванс?
Катя вдруг подняла голову. В её глазах не было детского каприза, в них была взрослая печальная мудрость.
— Не надо, мам, я не пойду.
— Почему? Это же праздник.
— Да ну, скучно там.
Катя пожала плечами, но голос её предательски дрогнул.
— Мальчишки бегают, музыка дурацкая. И платье.
Мне моё старое нравится. А новое зачем оно, на один раз?
Она подошла к Елене, обняла её за шею и прижала щекой к её волосам.
— Мам, не переживай, мне и так хорошо. Главное, чтобы ты не плакала. Когда ты плачешь, мне страшно. А без платья я проживу.
Елена уткнулась лицом в худенькое плечо дочери. Она чувствовала запах детского шампуня и запах бедности, который пропитал их одежду.
Господи, — подумала она, — если ты есть, дай мне шанс. Любой. Самый тяжелый. Я всё вынесу. Только дай мне вытащить их из этой ямы. Они не заслужили.
Её взгляд упал на стол, где лежала квитанция за квартиру с красным штампом «Долг». И рядом серебряное кольцо бабушки Анны, которое она снимала, когда шила, чтобы не мешала. Бирюза в кольце потемнела, словно впитала в себя всю тяжесть их жизни.
Но металл всё ещё блестел. Тускло, но надёжно.
— Мы справимся, Катя — прошептала Елена. — Я что-нибудь придумаю.
Но она ещё не знала, что дно, на котором они оказались, было не последним.
Судьба готовила новый удар.
Март в тот год выдался обманчивым. Днём солнце припекало, превращая сугробы в грязную кашу, а к вечеру ударял мороз, сковывая город ледяной коркой.
Елена возвращалась с вечерней смены на складе. Куртка продувала насквозь. Она знала, что нельзя расстёгиваться, когда таскаешь тяжёлые ящики и потеешь, но в ангаре было нечем дышать, и она пару раз вышла на сквозняк остыть. Теперь расплачивалась, в груди поселился тяжелый колючий комок. Каждый вдох давался с усилием, словно в лёгкие насыпали битого стекла. Голова гудела от жара. Только не заболеть, твердила она себе, перепрыгивая через замерзшие лужи.
Господи, только не сейчас. У меня нет денег на лекарства, у меня нет времени лежать.
Она поднялась на третий этаж, цепляясь за перила. Ступени казались неестественно высокими, шатались под ногами. Открыла дверь. В нос ударил запах жареной картошки. Катя приготовила ужин.
— Мам, ты пришла!
Дочь выбежала в коридор, но тут же остановилась.
— Мам, ты красная вся.
Елена попыталась улыбнуться, сказать, что всё в порядке, просто устала. Но язык был ватным, неповоротливым. Стены коридора вдруг резко накоренились вправо, лампочка под потолком расплылась в мутное жёлтое пятно.
— Катя, — прошептала она, — и темнота накрыла её с головой.
Она не почувствовала удара, только услышала, как где-то далеко, словно сквозь толщу воды, закричали дети.
Елена приходила в себя урывками, ей казалось, что она лежит на дне раскалённой печи.
Кожу жгло, одеяло давило бетонной плитой. Она пыталась сбросить его, но руки не слушались.
— Пей, мамочка, пей, — кто-то подносил к её губам чашку. Край стучал о зубы, горячая горькая жидкость стекла по подбородку.
— У неё опять жар, — голос Кати дрожал, срываясь не плачь.
— Антон, намочи полотенце холодной водой, слышишь?
Елена хотела открыть глаза, сказать, что всё хорошо, не надо бояться, но веки не поднимались.
В бреду ей виделся Виктор, он стоял красивый в новом костюме и смеялся. Она тянула к нему руки, просила помощи, а он кидал в неё монеты. Мелкие медные монеты, которые больно ударяли по лицу. Потом реальность прорвалась сквозь бред резким телефонным звонком. Елена с трудом разлепила глаза. Она лежала на диване, укрытая всем, что было в доме, двумя одеялами, пледом и даже своей старой курткой.
На лбу лежало мокрое кухонное полотенца.
Катя стояла у окна, прижимая к уху телефон. Спина девочки была напряжена, как струна.
— Папа, — говорила она в трубку. Голос тонкий, жалобный.
— Папа, маме очень плохо, она упала. Она горячая, как утюг, и кашляет страшно.
Елена попыталась приподняться. Ей нужно было остановить дочь. Нельзя звонить, нельзя унижаться. Но сил не было даже на то, чтобы позвать Катю. В тишине комнаты, где не работал телевизор и не ходили часы, голос Виктора из динамика был слышен отчетливо.
— Катя, ну что ты выдумываешь? Голос был раздражённый, фоном играла громкая музыка и слышался звон посуды.
— Мама просто устала, пусть поспит.
— Она не просыпается, пап, Катя всклипнула. У нас лекарств нет, только аспирин был, но он кончился. Привези что-нибудь, пожалуйста, или денег дай, нам страшно.
Пауза.
А потом женский смех. Звонкий, беззаботный смех Алины где-то совсем рядом с телефоном.
— Котик, кто там? Опять твои бывшие проблемы? — спросила Алина капризно.
— Да так, — буркнул Виктор, прикрыв, видимо, трубку рукой, — но недостаточно плотно.
– Слушай, Катя, я сейчас не в городе, я в командировке. Важная встреча. Не могу я сорваться из-за каждой вашей истерики. Мать твоя вечно драматизирует, любит она умирающего лебедя изображать. Вызовите скорую, если совсем плохо. Всё, отбой.
Короткие гудки.
Катя медленно опустила руку с телефона. Она стояла неподвижно, глядя в тёмное окно. Её маленькие плечи опустились, словно на них легла непосильная тяжесть.
Елена смотрела на спину дочери и в этот момент жар отступил. Его сменил холод. Ледяной холод осознания.
Их больше нет для него. Он не просто ушёл, он вычеркнул их.
Если она сейчас уйдёт, дети останутся одни. Их отдадут в детский дом, потому что отцу они не нужны. Алине они не нужны. Никому. Эта мысль обожгла, заставив сердце биться ровнее.
— Катя! Прохрепела Елена. Голос был хриплым, но он был.
Дочь вздрогнула, обернулась. Лицо мокрое от слёз, губы искусаны.
— Мамочка, ты очнулась?
— Иди сюда.
Елена с трудом высвободила руку из-под одеял.
— Не плачь, мы справимся, слышишь? Нам никто не нужен, я не уйду, я тебе обещаю.
Она заставила себя сесть, хотя комната кружилась каруселью.
Принеси мне воды и достань из шкафа банку с малиной, бабушкину. Будем лечиться.
В эту ночь Елена поняла главное. У неё больше нет права на слабость.
Болезнь — это роскошь, которой она не может себе позволить.
Она провалялась в бреду три дня. Катя. Потом ещё неделю ходила по стенке, сбивая температуру дешёвым парацетамолом и чаем с малиной. Дети повзрослели за эту неделю на год.
Катя варила суп из картошки и моркови, на мясо денег не было. Антон ходил в магазин за хлебом, пересчитывая копейки. Они мыли полы, стирали бельё в ванной, стараясь не шуметь, чтобы мама поспала.
Когда Елена первый раз вышла на улицу, ноги дрожали, а голова кружилась от свежего воздуха. Но нужно было идти. В школе было родительское собрание. Пропускать нельзя. Классная руководительница Мария Сергеевна звонила дважды, говорила, что вопрос важный.
Елена надела свое единственное приличное платье. Темно-синее, шерстяное, купленное еще пять лет назад. Оно висело на ней мешком. За время болезни она похудела на пять килограммов. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, которые не брал никакой тональный крем. В классе пахло дорогими духами, кожей и цветочной пыльцой. На столе учителя стоял огромный букет. Родители сидели за партами, вальяжные, уверенные.
Елена тихо прошла к задней парте, стараясь быть незаметной.
Итак, уважаемые родители, — начала председателя родительского комитета Жанна Эдуардовна. Дама крупная, в бархатном пиджаке, с высокой прической и массивными золотыми серьгами. Владелица сети салонов красоты.
Вопрос у нас острый — ремонт класса. Линолеум протёрся, шторы — позор, краска на стенах шелушится.
Наши дети достойны лучшего.