Недавно наткнулся на видео, где американские дети катаются с горки. Специальный парк, огороженная территория, идеально выглаженный склон, прокат надувных ватрушек по двадцать долларов в час. Внизу стоят инструкторы в оранжевых жилетах, следят, чтобы никто не столкнулся. На входе — табличка с правилами на трёх страницах и отказ от претензий, который родители подписывают перед катанием.
Дети съезжают по очереди, строго по одному, в специальных шлемах. Внизу их ловят и помогают встать. Всё безопасно, стерильно и... мертво. Как в музее, где экспонаты трогать нельзя.
Я смотрел на это и вспоминал своё детство. И понял: мы росли в совершенно другой реальности. В реальности, где горка — это война, санки — это оружие, а выживание — это навык, который прокачивался ежедневно.
Начнём с того, что у нас никаких специальных парков не было. Горка — это любой более-менее крутой склон. Овраг за домом, берег речки, куча снега, которую трактор нагрёб во дворе. Главный критерий — чтобы страшно было смотреть сверху. Если не страшно — это не горка, это для малышни.
Инструкторов тоже не было. Были старшие пацаны, которые иногда снисходили до того, чтобы показать, как правильно. Но чаще просто ржали, когда ты кубарем летел вниз, потеряв санки где-то на полпути.
Шлемы? Какие шлемы? У нас была шапка-ушанка, и то если мать догнала и заставила надеть. Большинство каталось в капюшоне, а самые отбитые — вообще без ничего, с голой башкой на морозе. И ничего, выжили. Некоторые даже поумнели.
Теперь про транспортные средства. У американских детей — надувные ватрушки, пластиковые боты, специальные снегокаты с тормозами и рулём. У нас был арсенал пошире и попроще.
Санки — это классика. Тяжёлые, железные, с деревянным сиденьем. Полозья гнулись, если врезаться в дерево. А врезались все и постоянно. На этих санках можно было ехать сидя, лёжа на животе, стоя на коленях. Можно было сцепить паровозиком штук пять и запустить с горки живую торпеду. Тормозов никаких — тормозили ногами, валенками по снегу. Или не тормозили вообще, если храбрости хватало.
Ледянки — это уже следующий уровень. Пластиковые тазики или специальные штуки, похожие на щит инопланетянина. Скользили они как бешеные, управлять ими было невозможно. Ты просто садился, отталкивался — и дальше уже как повезёт. Крутишься, вертишься, несёшься куда-то боком, сшибая по дороге всех, кому не повезло оказаться на траектории.
Но вершина инженерной мысли — это картонка. Обычная картонка от коробки телевизора или холодильника. Её не надо было покупать, не надо было таскать с собой. Просто находишь у мусорки, разворачиваешь — и вот тебе транспорт.
На картонке ты ехал практически лёжа, вцепившись пальцами в загнутый край. Скорость — космическая. Управляемость — нулевая. Одноразовость — стопроцентная. После пяти-шести спусков картонка превращалась в мокрое месиво. Но к тому моменту ты уже находил новую.
А ещё была плёнка. Кусок полиэтилена или линолеума, на который садилось человек пять, все держались друг за друга и неслись вниз визжащим клубком. Внизу куча мала, все барахтаются, кто-то потерял шапку, кто-то варежку, кто-то получил коленом в нос. Через минуту все уже бегут обратно наверх.
Отдельная дисциплина — паровозик. Это когда все санки и ледянки сцеплялись в одну колонну. Первый рулевой, последний — балласт. Посередине — кто попало. Задача — доехать донизу, не развалившись. Получалось редко. Обычно где-то на середине склона конструкция шла вразнос, и по горке катились отдельные тела вперемешку с санками.
И всё это без всякого присмотра взрослых. Родители знали одно: ребёнок где-то на горке. Вернётся, когда стемнеет или когда жрать захочет. Или когда совсем замёрзнет. Хотя «совсем замёрзнет» — это был миф. Мы не замерзали. Мы носились как угорелые, таскали санки в гору, толкались в очереди на спуск, валялись в снегу. Какой холод? Нам было жарко!
Травмы? Да, были. Разбитые носы, рассечённые брови, синяки размером с кулак. Кто-то ломал руку, кто-то выбивал зуб. Но это считалось нормой. Пришёл домой с разбитой губой — мать помазала зелёнкой и дала подзатыльник, чтобы аккуратнее был. Никаких судебных исков, никаких жалоб, никакого закрытия горки по соображениям безопасности.
Потому что горку никто не строил — она сама образовалась. И закрыть её было невозможно. Можно было разве что снег растопить. Но мы бы и по земле съехали, если бы сильно захотели.
Была ещё одна штука, которую американские дети точно не поймут. Называлась «царь горы». Это когда надо было забраться на вершину снежной кучи и удержаться там, пока остальные пытаются тебя спихнуть. Никаких правил, никаких ограничений. Толкаться, пихаться, хватать за ноги — всё можно. Побеждал тот, кто наглее, сильнее и хитрее.
Это была школа жизни, а не игра. Там учились драться, договариваться, объединяться против сильного, предавать союзников в последний момент. Вся социальная динамика взрослого мира — в одной снежной куче.
Или вот снежки. Американские дети, судя по фильмам, лепят аккуратные белые шарики и бросают их друг в друга, хихикая. Очень мило, очень безопасно.
У нас снежки были оружием. Лепились плотно, иногда с ледяной корочкой. Особо одарённые кидали снежки с камнем внутри, но это уже считалось за гранью — за такое могли и навалять. Войны шли двор на двор, улица на улицу. Строились крепости, рылись окопы, назначались генералы и разведчики.
Получить снежком в лицо — обычное дело. Получить в глаз — неприятно, но терпимо. Главное — отомстить. Законы чести соблюдались строго.
И вот я смотрю на американских детей в их безопасных парках, с их надувными ватрушками и инструкторами — и думаю: они же не знают, что такое настоящее детство. Они не знают этого чувства, когда несёшься с горки на куске картона, не зная, во что врежешься внизу. Не знают адреналина от царя горы. Не знают войны на снежках до последнего бойца.
Они выросли в безопасности. А мы выросли живучими.
Нет, я не говорю, что безопасность — это плохо. Сломанная рука — это больно и неприятно. Но когда ты всё детство провёл в ватных условиях, где каждый риск устранён заранее — ты вырастаешь немного другим. Не умеешь падать. Не умеешь проигрывать. Не умеешь вставать после удара.
А мы умели. Потому что каждый день на горке был тренировкой. Тренировкой жизни.
Мой сын недавно попросил купить ему снегокат с тормозами и рулём. Я купил. Но потом всё равно отвёл его на овраг за гаражами и выдал картонку.
— Пап, а как на ней рулить?
— Никак. Просто держись крепче.
Он съехал, врезался в сугроб, потерял шапку, встал весь в снегу — и с горящими глазами побежал обратно наверх.
Вот оно. Вот это я хотел ему показать. Не безопасный парк с инструкторами. А настоящую русскую горку. Где нет правил, нет гарантий, нет страховки. Есть только ты, картонка и склон.
И ощущение свободы.
А пока вы ждёте новую статью, вот пара лучших материалов, которые уже собрали множество комментариев: