Двадцать пять лет она молчала. Полола, солила, варила, закатывала — и молчала. А потом просто сказала «нет».
Виктор даже вилку отложил.
— Что значит «не поеду»? Люда, ты в своём уме? Родители уже грядки подготовили, рассаду высадили. Мама звонила вчера — клубника в этом году будет знатная.
— Вот и замечательно. Пусть сами её и собирают.
Людмила стояла посреди кухни спокойная, как скала. Виктор смотрел на жену так, будто она заговорила на китайском.
За двадцать пять лет брака он привык к определённому порядку вещей: зима проходит в городской квартире, а с мая по сентябрь каждые выходные они едут на дачу к его родителям в Сосновку. Это было настолько привычно, что даже не обсуждалось. Как завтрак или чистка зубов.
— Люда, что случилось? Ты заболела? На работе проблемы?
— Ничего не случилось. Просто я больше не хочу туда ездить.
Людмиле было пятьдесят два. И она прекрасно помнила, как всё начиналось.
Первое лето после свадьбы свекровь Галина Петровна встретила её с распростёртыми объятиями. Повела показывать владения: шесть соток, домик, баня, теплица, яблони, смородина. Бесконечные грядки тянулись до самого забора. Людмила тогда растрогалась — семейная идиллия, совместный труд, свежий воздух.
На второе лето она поняла, что ошиблась.
***
— Виктор, там забор покосился, надо бы поправить, — говорил свёкор Павел Николаевич, не поднимаясь из шезлонга.
— Пап, я только приехал, дай чаю попить.
— Ну так Люда нальёт, а ты иди, пока светло.
И Виктор шёл. А Людмила наливала чай свёкру, потом свекрови, потом накрывала на стол, потом мыла посуду, потом полола грядки, потом собирала ягоды, потом варила варенье.
Свекровь сидела рядом и руководила.
— Людочка, ты неправильно банки стерилизуешь. Надо над паром, а не кипятком обдавать.
— Людочка, огурцы замачивать минимум четыре часа, иначе мягкие будут.
— Людочка, помидоры снимаешь не так. Аккуратнее надо, с плодоножкой.
Людочка делала как велено. Год за годом.
***
— Мам, а почему папины родители сами на даче не работают? — спросила однажды дочь Настя.
Ей тогда было четырнадцать. Людмила замялась.
Действительно — почему? Павлу Николаевичу исполнилось семьдесят, Галине Петровне шестьдесят восемь, но оба держались молодцом. Свёкор каждое утро делал зарядку, хвастался, что отжимается двадцать раз. Свекровь моталась по магазинам, ездила к подругам, недавно вернулась с экскурсии в Суздаль — три дня пешком по городу, ни одной жалобы.
— Они уже немолодые, — сказала Людмила. — Им тяжело.
Настя посмотрела на мать, но промолчала. Умная девочка. Сейчас ей двадцать четыре, живёт отдельно, работает в хорошей компании. На дачу к бабушке с дедушкой её калачом не заманишь.
— Там тоска смертная, и меня постоянно заставляют что-то делать, — честно сказала она матери прошлой осенью. — Не понимаю, зачем ты туда ездишь.
Людмила тогда не нашлась что ответить.
***
Виктор позвонил матери в тот же вечер. Людмила слышала каждое слово из соседней комнаты.
— Мам, тут такое дело. Люда говорит, что в этом году не поедет.
Пауза. Потом — голос свекрови, громкий даже сквозь динамик.
— Как не поедет? А огурцы? А помидоры? Я в этом году рассаду новую купила, сорт специальный! Кто обрабатывать будет?
— Не знаю, мам. Говорит — не хочет.
— Витя, ты муж или кто? Поговори с ней. Может, обиделась на что? Я вроде ничего такого не говорила...
Людмила усмехнулась. Ничего такого.
В прошлом августе свекровь три дня подряд учила её закатывать кабачковую икру — ту самую, которую Людмила готовила пятнадцать лет по тому же рецепту. А потом неделю рассказывала соседке Зинаиде Степановне, какая невестка бестолковая: даже икру толком сделать не способна.
— Поговорю, — пообещал Виктор. — Может, устала просто.
***
Он поговорил. Вернее — попытался.
— Люда, я понимаю, тебе там несладко. Но это же родители. Старенькие уже, помощь нужна.
— Твои родители, Витя. Твоя дача.
— И что? Мы семья.
Людмила села напротив и посмотрела на мужа. Хороший мужик. Не пьёт, не гуляет, зарплату приносит. Вот только за четверть века так и не заметил очевидного.
— Витя, скажи честно: за последние десять лет ты хоть раз сам прополол грядку?
— Ну... Я по хозяйству помогаю. Забор, крышу...
— Забор ты чинил два года назад. Крышу — три. А грядки я полю каждые выходные с мая по сентябрь. Это двадцать поездок в год. Двести за десять лет.
Виктор моргнул. Арифметики он не ожидал.
— И каждый раз встаю в пять утра, — продолжила Людмила. — Завтрак, обед, ужин на четверых. Потом весь день на грядках. Потом закатки. Потом снова готовка. Снова уборка. Каждую субботу и воскресенье. Четыре месяца подряд.
— Но мама тоже готовит...
— Твоя мама последний раз готовила на даче в две тысячи пятнадцатом. Окрошку. Один раз.
Виктор открыл рот. Закрыл. Попытался вспомнить мать у плиты — и не смог.
***
На следующий день позвонила свекровь.
— Людочка, здравствуй! Как дела? Как здоровье?
Голос медовый, участливый. Людмила выкладывала продукты из сумки — творог, сметану, яйца.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Всё хорошо.
— Витя сказал, ты на дачу не собираешься. Это правда?
— Правда.
Пауза.
— Можно узнать причину?
Голос заметно похолодел.
— Устала, Галина Петровна.
— Устала? От чего? От свежего воздуха? От натуральных овощей? Мы для вас стараемся — огурчики, помидорчики. Знаешь, сколько это в магазине стоит?
Людмила знала. Она и покупала, когда дачного не хватало. А не хватало всегда: половина урожая уходила соседке Зинаиде, четверть — подруге свекрови Нине Васильевне, остальное — каким-то троюродным племянникам.
— Я ценю ваш труд, Галина Петровна.
— Какой труд? Это ты у нас труженица. Мы с Пашей старые, нам тяжело. А ты молодая, здоровая.
Людмиле пятьдесят два. Свекрови семьдесят восемь. Но почему-то именно Людмила должна гнуть спину на грядках, пока свекровь листает журнал в тени яблони.
— Что, Людочка, белоручкой заделалась? — В голосе появились знакомые стальные нотки. — А огурцы кто солить будет? А помидоры? Я в прошлом году специально для тебя банки купила — новые, с закручивающимися крышками. Двадцать штук. И что, выходит, зря?
— Не зря. Сами используйте.
Свекровь осеклась. Такого поворота она явно не ждала.
— Люда, я не понимаю. Мы тебя чем-то обидели?
— Нет. Просто я больше не буду бесплатно работать на вашей даче.
— Бесплатно?! Мы вам половину урожая отдаём! Витя осенью мешками картошку увозит!
Людмила прикинула в уме. Мешок картошки — рублей шестьсот в магазине. За сезон увозят три-четыре мешка. Две с половиной тысячи. За четыре месяца работы каждые выходные.
— Галина Петровна, давайте я перезвоню. Мне ужин готовить.
— Подожди. Это твоё решение? Или Витька тебя накрутил?
Людмила рассмеялась. Виктор — и накрутил. Это было бы что-то новенькое.
— Моё. До свидания.
Положила трубку. Выдохнула.
***
Вечером Виктор вернулся мрачный.
— Мать весь день звонила. Расстроилась. Говорит, ты с ней грубо разговаривала.
— Я сказала, что не поеду. Это грубость?
— Она говорит, ты её белоручкой назвала.
Людмила отставила сковороду.
— Витя, это твоя мама меня так назвала. Не наоборот.
— Ну... Она пошутила, наверное.
— Конечно. Она всегда шутит. Когда говорит, что я криворукая — шутит. Когда рассказывает соседям, какая я никчёмная — тоже шутит. Очень смешные шутки.
Виктор сел, потёр лицо ладонями.
— Люда, не понимаю. Десять лет всё было нормально — и вдруг ты бунтуешь.
— Десять лет было ненормально. Просто ты не замечал.
— Чего не замечал?
— Того, что твоя жена работает на твоих родителей как прислуга. Бесплатно. Без выходных. Без благодарности.
Виктор поднял голову.
— Они всегда говорят спасибо.
— За что? За то, что я делаю их работу? Витя, это их дача. Их огород. Их урожай. Почему обрабатывать должна я?
— Потому что мы семья.
— Тогда почему твоя мама ни разу не помогла мне с уборкой в нашей квартире? Почему не посидела с Настей, когда та была маленькая? Почему ни разу не предложила помощь, когда я болела?
Виктор молчал. Крыть было нечем.
***
Через неделю свекровь позвонила снова. Голос — жалобный, надтреснутый.
— Людочка, серьёзный разговор. Мы с Пашей всю жизнь на эту дачу положили. Строили, сажали, ухаживали. Думали — детям, внукам. А теперь выходит, никому не нужна?
— Галина Петровна, я не говорила, что дача не нужна.
— Тогда что?
Людмила глубоко вдохнула.
— Я сказала, что не буду работать там бесплатно. Если дача семейная, если мы все вкладываемся — тогда переоформите её на Виктора. Официально. Чтобы было понятно, ради чего я работаю.
В трубке повисла тишина. Людмила слышала, как свекровь дышит — тяжело, прерывисто.
— То есть ты хочешь отобрать нашу дачу?
— Я хочу понимать, за что тружусь. Если это ваша личная собственность, которую вы оставите неизвестно кому — у Виктора ведь ещё брат есть, — тогда я там больше работать не собираюсь. А если это общее семейное имущество, давайте оформим честно.
— Это шантаж!
— Это здравый смысл.
***
Виктор узнал о разговоре в тот же вечер. Мать позвонила ему в обед и рыдала в трубку сорок минут.
— Люда, зачем ты маму расстраиваешь? — Он пришёл домой злой, взвинченный. — Лежит теперь, давление скачет.
— У твоей мамы давление поднимается каждый раз, когда что-то идёт не по её плану.
— Ты хочешь её в могилу свести?
Людмила отложила книгу.
— Витя, твоя мама нас с тобой переживёт. Она здоровее нас обоих. Просто привыкла, что все пляшут под её дудку, — и растерялась.
— И что теперь делать?
— Ничего. Я перестала быть удобной — вот и всё.
Виктор сел напротив.
— Допустим, отец перепишет дачу на меня. Что изменится?
— Изменится то, что это станет наша дача. Не собственность твоих родителей, которые милостиво позволяют нам батрачить. А наша. Тогда мой труд — вклад в нашу семью. В наше будущее. А не бесплатное обслуживание чужих интересов.
— У них ещё Серёга есть.
— Вот именно. И что потом? Дачу поделят пополам? Или продадут и разделят деньги? А я десять лет горбатилась — ради чего?
Виктор задумался. Он никогда не смотрел на дачу с этой стороны. Ездил, помогал отцу, таскал доски, латал крышу. Считал — нормальная семейная обязанность.
— Значит, если отец перепишет — будешь ездить?
— Буду. Как хозяйка. Не как прислуга.
***
Следующие две недели семью Виктора лихорадило.
Мать звонила ежедневно. Отец обиженно молчал. Брат Сергей, давно живущий в другом городе, внезапно объявился и начал качать права.
— С какой стати дачу Витьке отписывать? — возмущался он по телефону. — Я тоже сын!
— Серёжа, ты последний раз там был семь лет назад, — напомнила мать. — Приехал на день, шашлык съел — и уехал.
— И что? Не значит, что я не наследник.
Людмила слушала эти разговоры молча. Она своё сказала. Дальше — пусть разбираются сами.
***
В июне свекровь позвонила снова.
— Людочка, мы с Пашей посоветовались. Дачу переписывать не станем. Это наше имущество, мы его всю жизнь зарабатывали.
— Понимаю, Галина Петровна.
— Но решили нанять помощницу. Пусть полет, заплатим.
Людмила чуть заметно улыбнулась. Выходит, её труд всё-таки можно было оценить в деньгах. Просто раньше никто не хотел.
— Разумное решение.
— И ещё, — голос свекрови стал сухим, официальным. — Витя сказал, вы домик в Крыму снимаете. На две недели. В августе.
— Да. Мы с Настей давно мечтали.
— Что ж, отдыхайте. Раз вам дача не нужна.
Людмила положила трубку.
За окном сияло июньское солнце. Впервые за десять лет она не думала о том, что пора поливать помидоры, пропалывать морковь и проверять, не завелась ли тля на смородине.
Вечером Виктор пришёл задумчивый.
— Мать сказала, помощницу нашли.
— Слышала.
— И что дачу переписывать не будут.
— Их право.
Он сел рядом на диван.
— Люда, а дальше что?
— Дальше — отпуск в Крыму. С дочкой. А потом посмотрим. Может, свой участок купим когда-нибудь. Или нет. Как сами решим.
Виктор помолчал.
— Отец звонил сегодня. Говорит, помощница запросила пятнадцать тысяч в месяц. За два дня в неделю.
— Нормальные деньги. Работа тяжёлая.
— Он говорит, мать в шоке. Грабёж, говорит.
Людмила улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему легко.
— Зато теперь она знает, сколько стоил мой труд.
***
В августе Виктор, Людмила и Настя улетели в Крым.
Настя прислала бабушке фотографию с пляжа — мама на шезлонге, загорелая, довольная, с бокалом холодного лимонада в руке.
Галина Петровна фотографию посмотрела. Ничего не ответила.
Отложила телефон и пошла проверять, как помощница засолила первую партию огурцов.
Банки стояли на полке — те самые, с закручивающимися крышками. Двадцать штук.