Танк Т‑34 замер на окраине сожжённой деревни. Башня повёрнута к развалинам мельницы, ствол орудия — в сторону лесополосы, откуда полчаса назад показались немецкие бронетранспортёры. Экипаж — командир взвода лейтенант Сергей Володин, механик‑водитель Кузьма Репин, наводчик Пётр Зайцев и заряжающий Илья Громов — только что отбили атаку.
— Патроны на исходе, — пробормотал Пётр, вытирая пот со лба. — Ещё один накат — и…
— Не будет наката, — отрезал Володин. — Они отошли. Но нам надо…
Он не договорил. В этот момент из‑за полуразрушенной стены мельницы выполз человек в немецкой форме. Он шёл, подняв руки, спотыкаясь о кирпичи и обломки.
— Немчик! — рявкнул Илья. — Взять его?!
— Стой! — Володин прильнул к прицелу. — Один. Без оружия.
Человек остановился в десяти метрах от танка, тяжело дыша. На его лице — грязь, кровь, страх. Он дрожал, то и дело оглядывался, будто ждал выстрела в спину.
— Что делать будем? — тихо спросил Кузьма.
Володин колебался. Приказ был чётким: пленных не брать. «Они не сдаются — мы не берём», — так говорили на инструктажах. Но этот… Он не выглядел опасным. Просто измученный, насмерть перепуганный солдат.
— Выходи, — крикнул Володин, приоткрыв люк. — Но без глупостей.
Немец медленно подошёл. Ему было лет двадцать пять, не больше. Глаза — красные от усталости, руки тряслись так, что он с трудом их удерживал поднятыми.
— Bitte… bitte, nicht schießen! — забормотал он, падая на колени. — Ich bin kein Soldat! Mechaniker! Nur Mechaniker!
— Механик, значит, — перевёл Володин. Он неплохо знал немецкий — до войны учился в техникуме, где был сильный языковой кружок. — Не боец.
— Откуда знаешь? — удивился Пётр.
— Учился. Теперь вот пригодилось.
— И что теперь? — повторил Кузьма. — Отпустить?
— Куда? — хмыкнул Пётр. — Вокруг — ни души. Только мы и он.
Илья молча снял с плеча автомат.
Они завели немца внутрь танка. Тот вжался в угол, закрыл лицо руками, всё ещё бормотал:
— Bitte… bitte… nicht töten…
— Тихо, — сказал Володин по‑немецки. — Не стреляем. Говори: кто ты, откуда?
— Ганс Мюллер… — прошептал тот, поднимая глаза. — Из Баварии. Работал на заводе. Потом — армия.
— Танкист?
— Нет! — он почти вскрикнул. — Механик. Чинил машины. Я не стрелял! Никогда не стрелял!
Его голос дрожал, по лицу катились слёзы. Он то и дело поглядывал на автомат в руках Ильи, вздрагивал при каждом резком движении.
— Bitte, lassen Sie mich leben… — снова зашептал он. — Meine Mutter wartet…
— Говорит, мать ждёт, — тихо перевёл Володин.
Ночь прошла в молчании. Ганс сидел в углу, свернувшись, будто пытаясь стать незаметным. Время от времени он всхлипывал, бормотал что‑то по‑немецки, то молился, то звал мать. Экипаж не спал. Каждый думал о своём.
Утром Володин сказал:
— Мы не расстреляем его.
— Но приказ… — начал Илья.
— Приказ — не убивать безоружных. Он не стрелял. Он сдался. И он боится. По‑настоящему боится.
— А если он шпион? — возразил Пётр.
— Тогда пусть его допрашивают в штабе. Мы — солдаты, а не палачи.
Кузьма кивнул:
— Я за. Вижу — он не боец. Так, мальчишка напуганный.
Илья вздохнул:
— Ладно. Но если что — я первый его поставлю к стенке.
Они двинулись к своим. Танк полз по разбитой дороге, то и дело останавливаясь, прислушиваясь. Ганс сидел между Кузьмой и Ильёй, не поднимая глаз. Время от времени он шептал:
— Danke… danke, dass Sie mich nicht erschossen…
— Благодарит, что не пристрелили, — пояснил Володин.
— Да уж, — хмыкнул Кузьма. — Видали мы врагов, а этот… Даже не враг, а так — жертва.
На полпути их остановил патруль.
— Кто такой?! — рявкнули из‑за кустов.
— Свои! — крикнул Володин. — Пленный. Взяли у мельницы.
Офицер подошёл, осмотрел Ганса, потом экипаж.
— Почему не расстреляли?
— Он механик. Не боец. Сдался сам, — ответил Володин. — Решили доставить в штаб.
Офицер помолчал, потом кивнул:
— Везите. Но смотрите — если что, отвечать будете.
В штабе Ганса забрали. Володин доложил:
— Пленный взят без боя. Не оказывал сопротивления.
— Хорошо, — кивнул майор. — Разберёмся. Вы — молодцы. Что решили — правильно.
— А что с ним будет? — не удержался Илья.
— Это уже не ваша забота. Ваша задача — воевать.
Через неделю экипаж Володина снова шёл в бой. Но иногда, в редкие минуты тишины, кто‑то из них вспоминал тот день у мельницы.
— Думаешь, он жив? — спросил однажды Кузьма.
— Мне всё равно, — ответил Володин. — Мы сделали, что могли.
— А если нет?
— Значит, не от нас зависело.
Прошло много лет. После войны Володин вернулся домой, работал инженером, растил детей. Но тот эпизод не уходил из памяти.
Однажды, в 1965‑м, он получил письмо из Германии. Отправитель — Ганс Мюллер.
«Дорогой Сергей, Я пишу вам спустя двадцать лет. Но помню тот день, как вчера. Вы могли убить меня, но не убили. Вы дали мне шанс. После допроса меня отправили в лагерь. Потом — на работы. После войны я вернулся домой. Женился, у меня двое детей. Работаю механиком, как и раньше. Я никогда не забуду ваше милосердие. Вы показали мне, что даже на войне есть место человечности. Особенно помню, как вы переводили мои слова товарищам. Как не дали им поверить, что я опасен. Как защитили меня, хотя я был врагом. Спасибо вам. Ваш Ганс Мюллер».
Володин перечитал письмо несколько раз. Потом вышел во двор, сел на скамейку, посмотрел на закат.
— Ну вот, — прошептал он. — Значит, всё было не зря.
И впервые за долгие годы почувствовал, что тогда, у мельницы, они сделали правильный выбор.
История молодой девушки врача, которая поехала работать в деревню здесь.
История провинциалки, поехавшей в Москву, чтобы стать актрисой здесь.