Рассказ «Надежда на бетон»
Запах шпатлевки въелся в кожу так глубоко, что Надежде казалось — если она поцарапает руку, оттуда потечет не кровь, а серая строительная смесь. Она стояла в центре кухни, прижимая ладонь к пояснице. Поясница не просто болела, она вела с Надей долгий, изнурительный диалог о том, что в тридцать пять лет пора бы нанимать бригаду, а не прыгать по стремянкам в свободное от основной работы время.
Алексей сидел в единственной комнате, которая была уже «чистой». Он полулежал на новом диване — Надя купила его на свою квартальную премию, — и сосредоточенно изучал что-то в телефоне. Его ноги, обутые в чистые носки, вальяжно покоились на подлокотнике.
— Леш, — тихо позвала Надя. Голос был сиплым от пыли. — Помоги рулон доклеить. Там чуть-чуть осталось, я одна не дотянусь, стремянка шатается.
Муж даже не повернул головы. Его палец лениво скользнул по экрану.
— Надюш, ну ты же знаешь, у меня спина. Вчера в офисе так защемило, до сих пор стреляет. И вообще, ты же у нас мастер спорта по всему на свете. У тебя рука набита, а я только испорчу.
Надежда посмотрела на свои руки. Ногти обломаны под корень, подушечки пальцев шершавые, как наждачка. Она вспомнила, как Алексей обещал «золотые горы», когда они только въезжали в эту бабушкину «берлогу» с выцветшими обоями и запахом старой крупы. «Надюха, зато свое! Никаких съемных углов. Обживемся, сделаем конфетку, и будем жить как люди», — говорил он, пока она отмывала вековую грязь с оконных рам.
Она верила. Надежда вообще была из тех женщин, на которых, как в том анекдоте, пахать можно, а они еще и подгонять будут. Если помогать ближнему в беде — это святое, то Алексей, судя по всему, собирался пребывать в беде вечно, лишь бы Надя не расслаблялась.
— Я заказал пиццу, — бросил Алексей, когда Надя, пошатываясь, вошла в комнату. — Отпразднуем завершение. Только ты это... в ванную сначала сходи. От тебя известкой несет, на диван не садись.
Она молча пошла в ванную. Включила воду, подставила руки под струю. Краска под ногтями не поддавалась. Надежда терла кожу жесткой мочалкой, пока та не покраснела. В голове пульсировала одна мысль: «Еще немного. Сейчас закончим ремонт, он выйдет с больничного, начнем откладывать на отпуск».
Вечером приехала Нина Петровна. Свекровь вошла в квартиру с таким видом, будто принимала объект у нерадивого подрядчика. Она провела пальцем по подоконнику, заглянула за шкаф.
— Ну, чисто стало, — сухо констатировала она, присаживаясь за стол. — Только цвет обоев в коридоре, Наденька, ты зря такой выбрала. Маркий. Алешеньке теперь придется осторожно ходить, чтобы не запачкать.
— Алешенька вчера в этих обоях три часа в телефоне просидел, пока я их клеила, — не выдержала Надежда. — Мог бы и сам выбрать, если бы к стене подошел.
Алексей тут же сделал обиженное лицо, а Нина Петровна поджала губы так сильно, что они превратились в узкую нитку.
— Не хами, Надежда. На тебе, конечно, держится дом, — свекровь посмотрела на сына с какой-то странной, хищной нежностью, — но не забывай, чей это дом. Алексей тебе крышу над головой дал, а ты его попрекаешь рулоном бумаги.
Надя замерла с чайником в руках. Вода внутри него кипела, издавая тяжелый, рокочущий звук. Ей вдруг стало так холодно, что волоски на руках встали дыбом. «Крышу дал». Как будто она была бездомным котенком, которого подобрали из жалости, а не женой, которая за пять лет вложила в эти стены стоимость хорошей иномарки.
— Крыша у нас общая, Нина Петровна, — тихо сказала Надя, ставя чайник на подставку. — И вклад в нее тоже общий.
Алексей и его мать переглянулись. В этом взгляде было что-то такое, от чего у Надежды внутри все сжалось в тугой узел.
***
Утро субботы пахло не кофе, а дешевым мужским одеколоном и переменами, от которых холодело под ложечкой. Алексей встал непривычно рано. Обычно он отлеживал бока до полудня, философски замечая, что работа не красная шапочка, а он — не волк, чтобы за ней бегать. Но сегодня он был бодр, гладко выбрит и облачен в ту самую рубашку, которую Надежда три часа отпаривала после стирки.
В дверь позвонили. На пороге стоял мужчина с цепким взглядом и кожаной папкой, из которой торчал лазерный дальномер.
— Это Станислав, — бросил Алексей, не глядя на жену. — Он по делу. Ты, Надь, приберись там в спальне, чтобы вид был... товарный.
Слово «товарный» ударило Надю под дых. Она медленно вытерла мокрые руки о передник.
— Какой вид, Леш? Мы же только с плинтусами закончили. Ты о чем?
Алексей прошел на кухню, по-хозяйски отодвинув ее плечом. Станислав уже начал щелкать своим прибором, измеряя высоту потолков, которые Надя дважды перекрашивала, чтобы добиться идеальной белизны.
— Стас — оценщик, — Алексей уселся за стол и сложил руки в замок. — Мы с мамой посоветовались. Рынок сейчас на пике. Эту «однушку» можно выгодно сбросить. Добавим немного, и я возьму себе студию в новостройке у метро. Мне до офиса ближе будет.
Надежда почувствовала, как пол под ногами превращается в зыбучий песок. Она оперлась о столешницу, чувствуя пальцами каждую неровность камня, который выбирала сама, экономя на зимних сапогах.
— А я? — голос прозвучал чужо и тихо. — Мы же планировали здесь... Мы же ремонт делали для себя. Я пять лет жизни в эти стены закатала.
Алексей наконец поднял на нее глаза. В них не было ярости, только скука и легкое раздражение, как будто он объяснял нерадивому сотруднику очевидные вещи.
— Надь, давай без драм. Квартира чья? Бабушкина. На кого оформлена? На меня. Мама правильно говорит: если ты помог другу в беде, он обязательно вспомнит о тебе, когда снова попадет в беду. Вот я и вспомнил — ты у нас женщина сильная, пробивная. Ты себе еще десять таких ремонтов организуешь. А мне нужно развиваться.
— Другу? — Надя горько усмехнулась. — Я твоя жена, Леша. Я сюда вложила три своих годовых зарплаты. Проводка, окна, эта кухня, за которую я кредит еще полгода буду выплачивать...
— Ну, кухня — это расходный материал, — подал голос Станислав из угла, не отрываясь от блокнота. — В стоимость объекта она входит как бонус. На цену сильно не влияет.
— Ты слышала профессионала? — Алексей довольно кивнул. — Так что собирай потихоньку вещи. Я не зверь, неделю даю. Мама поживет здесь, пока сделка идет, проконтролирует порядок.
В этот момент в прихожей звякнули ключи. Нина Петровна вошла без стука — у нее всегда был свой комплект. Она даже не сняла пальто, сразу прошла в комнату, окинула взглядом новенький ламинат.
— Лешенька, я справку из ЖЭКа заказала, — пропела она, полностью игнорируя бледную Надежду. — И юриста нашла. Надо будет только твое заявление, что жена прав на жилье не имеет, так как объект наследственный.
— Ты тут никто, Надя, — Алексей произнес это почти шепотом, но звук был громче взрыва. — Юридически — ноль. По документам — пыль под этим самым ламинатом. Можешь забрать свои занавески, если хочешь. Мама говорит, они все равно дешевкой отдают.
Надежда смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Того, кто пять лет ел ее супы, спал на простынях, купленных на ее деньги, и покорно подставлял спину под мази, когда «защемляло». Она поняла, что его «слабость» была самым расчетливым инструментом на свете.
В голове всплыл парадокс, который она где-то слышала: быстрый заработок — это самый долгий путь к деньгам. Алексей решил заработать быстро, продав ее труд и веру.
— Занавески? — Надя вдруг рассмеялась. Смех был сухим и колючим. — Нет, Леша. Занавески я оставлю. Чтобы тебе было чем вытирать лицо, когда ты поймешь, что именно ты сейчас продал.
Она развернулась и пошла в спальню. Руки больше не дрожали. Было странное, звенящее спокойствие. Надя достала чемодан, который они покупали для «будущего отпуска на море». Моря не будет. Будет только холодная съемная комната и осознание того, что сильной быть больше не хочется. Хочется быть просто живой.
Она начала кидать вещи в чемодан, не складывая, как попало. За спиной стояла Нина Петровна.
— Замок в двери не трогай, — едко бросила свекровь. — Его Лешенька сам выбирал.
Надя обернулась.
— Конечно, Нина Петровна. Оставлю. И замок, и стены, и все то время, что я потратила на вашу семью. Считайте это моим благотворительным взносом в ваше ничтожество.
***
Надежда уходила не оборачиваясь. Она тащила чемодан по свежему ламинату, и этот звук — шуршание колесиков по гладкой поверхности — казался ей финальными титрами их пятилетнего брака. Она остановилась у самой двери, там, где на стене еще виднелся едва заметный след от ее карандаша — она отмечала здесь уровень, когда вешала зеркало. Зеркало, кстати, она оставила. Чтобы Алексей почаще видел в нем человека, который так и не научился быть мужчиной.
В коридоре было тесно от присутствия Нины Петровны, которая уже прикидывала, куда переставить кресло. Алексей стоял у окна, скрестив руки на груди. Он выглядел победителем, но в этой позе было столько фальшивого пафоса, что Надежде на секунду стало его жаль. Он ведь искренне верил, что квартира — это крепость, а не просто коробка из бетона, которую она оживила своим дыханием.
— Ключи на тумбочке, — бросила Надя. — Замок я смазала вчера, так что ломать дверь не придется.
— Иди уже, — буркнул Алексей, не поворачиваясь. — У тебя такси через две минуты.
На улице шел мелкий, колючий дождь. Надежда стояла у подъезда и смотрела, как в окне «их» кухни зажегся свет. Она знала, что сейчас Нина Петровна поставит чайник — тот самый, на который Надя копила три месяца, выбирая модель с датчиком температуры. Теперь этот чайник будет греть воду для людей, которые выставили ее за дверь, едва высохла краска.
В такси пахло освежителем «Новая машина» и усталостью водителя. Надежда прислонилась лбом к холодному стеклу. Внутри было пусто и удивительно тихо. Не было желания бить посуду или писать проклятия в мессенджерах. Она вдруг поняла: если ты помог другу в беде, он обязательно вспомнит о тебе, когда снова попадет в беду. И Алексей вспомнит. Когда перегорит та самая импортная проводка, которую она прокладывала с мастером до полуночи. Когда потечет кран, или когда маме надоест играть в «хозяйку» и она потребует своего обслуживания.
Только Нади уже не будет. Она заработала столько опыта, что могла бы открывать курсы по выживанию в условиях крайнего цинизма. Но вместо этого она просто закрыла глаза.
Через неделю был суд. Алексей пришел с адвокатом, который выглядел так, будто съел лимон и пытается это скрыть. Надежда пришла одна. Она не стала требовать долю в квартире — знала, что закон в этом плане суров и слеп к чекам из строительных магазинов. Она принесла только документы на ту самую кухню, купленную в кредит на ее имя.
— Я забираю мебель, — спокойно сказала она в коридоре суда.
— Ты с ума сошла? — Алексей побагровел. — Это встроенная техника! Ты стены испортишь!
— Стены твои, Леша. А фасады, фурнитура и духовой шкаф — мои. Я за них еще пять месяцев платить буду. Так что готовься к демонтажу. Или выкупай.
Алексей долго смотрел на нее, пытаясь найти в ее глазах прежнюю «Наденьку», которая всегда поймет и подставится. Но там была только холодная, как кафель в его ванной, решимость. Он выкупил. Перевел деньги в тот же вечер, сопровождая это гневным сообщением о ее «меркантильности». Надежда не ответила. Она удалила номер, не читая.
Надя сидела в своей новой, пустой съемной комнате. На полу стояла единственная чашка, из которой она пила остывший чай. Она смотрела на свои руки — кожа наконец-то начала заживать, а краска почти сошла. И в этой звенящей тишине ее накрыло осознание: Алексей не был злодеем из кино. Он был просто потребителем, который привык, что комфорт — это базовая настройка реальности, а не чей-то тяжкий труд.
А она сама была тем самым механизмом, который этот комфорт обеспечивал, пока не стерся до дыр. Она поняла, что «быть сильной» — это не медаль на груди, а приговор, который она сама себе подписала в день свадьбы, решив, что любовь — это когда ты строишь дом для того, кто даже не хочет держать молоток. Теперь дом кончился. Началась жизнь.