У него в голосе послышалось что-то новое. Не злость. Пустота.
— Лена. Где ты?
Я прижала телефон к уху, глядя на потолок в чужой спальне. Белый, без единой трещинки. Голова раскалывалась.
— Я… у Светки. Одноклассницы. Голова кружилась, заснула случайно. Ты не волнуйся.
Молчание в трубке было густым, тягучим.
— Какой Светки, Лена? — спросил он тихо. — Я у всех твоих подруг, чьи адреса мама дала, был. Никто тебя не видел.
Сердце упало куда-то в пятки. Я села на край кровати, упираясь лбом в ладонь.
— Ну… может, не Светка, а… — голос предательски дрогнул.
— Не надо, — перебил он. Тон был плоским, выгоревшим. — Я у дома Павла Румянцева стою. Твоя машина здесь. Выходи. Или не выходи. Но я все понял.
---
— Точно поедешь? — Андрей смотрел на меня, держа в руке мою зарядку. — Дети завтра.
— Тридцать лет, Андрей! — я дернула плечом, отворачиваясь к зеркалу. Мне нужно было красить губы, чтобы не видно было, как они дрожат. — Маме помочь надо. Да и я… я устала.
— От чего устала? — он положил зарядку мне в сумку. Его движение было привычным, хозяйским. Он всегда проверял. Батарейки в пульте, соль, мой телефон. Это сводило с ума.
— Не знаю. Просто устала. Хочу побыть одна в машине. Послушать музыку.
Он чмокнул меня в макушку. Поцелуй-ритуал. Утренний, вечерний. Как витаминка. Ни вкуса, ни послевкусия.
— Звони, как доедешь.
Я не позвонила. Я ехала и кричала. Просто так, в пустой салон. Под тот самый хит, под который мы целовались с ним, с Андреем, на нашей первой танцплощадке. А потом выключила. И три часа смотрела на дорогу, думая ровно ни о чем. Это было самым страшным — эта тишина в голове, где обычно роились списки: купить сыр, позвонить сантехнику, напомнить Андрею про родительское собрание.
В багажнике лежало платье. Синее. Я его примерила в магазине наспех, в примерочной было душно. Продавщица сказала: «Вам идет, прямо моложе». Я купила. И спрятала чек под вкладыш в сумке, как подросток прячет сигареты.
---
— Ленка? Серьезно? Ты?
Он перегородил мне дорогу в зал. От него пахло не деревней — дорогим парфюмом и чем-то еще. Властью, что ли.
— Паша. Привет.
— Привет-привет, — он взял меня за локоть, повел за собой. Рука была твердой. — Ты одна?
— А то с кем? — я попыталась шутить, но получилось глупо.
— Ну, муж, дети… Мифические. Я слышал, ты в городе осела. Правильно.
Он налил мне вина. Бокал был липким.
— Выпьем за старые грехи? — он чокнулся со мной, не дожидаясь ответа. — А их, я помню, у тебя не было. Ты же у нас пай-девочка была.
Музыка ударила громче. Кто-то кричал: «Румянцев, отпусти отличницу, она тебе не по карману!». Все смеялись. Я краснела. А он смотрел на меня так, будто видел не это синее платье, а старый школьный сарафан. И это было невыносимо приятно.
Телефон завибрировал в сумочке. Андрей. Я достала его, смотрю на фото на заставке — мы с ним в Геленджике, дураки, в одинаковых панамах. Павел посмотрел на экран, потом на меня.
— Отчет по хозяйству? — спросил он, и уголок его рта дернулся.
Я нажала кнопку. Красную. И бросила телефон обратно в сумку, поглубже.
— Никаких отчетов, — сказала я и допила вино до дна.
Он предложил прогуляться. Я пошла. Не помню, как мы оказались у реки. Помню, как он сказал:
— Я на тебя тогда засматривался, честно. Но ты — ну, ты сама знаешь, какая ты была. Строгая.
— Я была дура, — выпалила я. И засмеялась. Горько. — Всю жизнь дура.
— Да ну, — он придвинулся. — Просто жизнь у тебя другая пошла. Правильная. А правильное — оно скучное, Ленка. Оно не греет.
Он поцеловал меня. И это не было красиво. Это было жадное, властное действие. И я ответила. Потому что да, было скучно. Потому что хотелось, чтобы наконец-то было неправильно. Чтобы хоть раз в жизни не думать, что будет завтра.
---
Я проснулась от резкого света. И от мысли: «Боже, что я наделала». Она пришла не как озарение, а как тупая, тошнотворная боль в висках. Рядом храпел Павел. Я встала, оделась, вышла на улицу. Было холодно. Я шла к машине и все повторяла про себя: «Нормально, все нормально, просто проспала у подруги». Но внутри все сжималось в один тугой, противный комок.
В машине я нашла телефон. Черный экран. Зарядка… Зарядка осталась в сумке на его кухне. Вернуться? Нет. Ни за что. Я поехала к матери, по дороге заскочила в магазин, купила самый дешевый кабель. Включила в прикуриватель.
Телефон ожил и тут же взорвался вибрацией. Десятки уведомлений. Последнее сообщение от Андрея: «Я в Сосновке. Где ты?».
Все. Конец. Я закрыла глаза. Потом набрала его номер.
И он сказал эти слова. Про дом Павла. И сказал «выходи».
Я вышла. Он стоял у своей машины, и вид у него был такой, будто его били. Не по лицу — по всему.
— Ну что, — сказал он без предисловий. — Поехали? Или у тебя здесь дела еще?
Я молча села за руль. Мы поехали. Эти три часа были самыми длинными в моей жизни. Я смотрела на его машину впереди и думала: вот он сейчас свернет на обочину, выйдет, будет орать. Будет бить стекла. Но нет. Он ехал ровно, по правилам. Как всегда.
У подъезда он заглушил двигатель, но не вышел. Я подошла, постучала в стекло. Он опустил его.
— Что, Андрей… — начала я.
— Зайди в квартиру, собери мои вещи. В коробки. Что не жалко выкинуть — выкинь. Я заеду завтра, пока тебя не будет.
— Ты куда? Мы же можем поговорить!
— О чем? — он впервые взглянул на меня. В его глазах не было слез. Только усталость. Бесконечная, как эта ночь. — О том, как ты гуляла к реке? Или о том, как тебе стало плохо у «Светки»? Лена, не унижай нас обоих. Просто собери вещи.
— Это была одна ночь! Ошибка! — закричала я, хватая его за руку через окно.
Он медленно освободил руку.
— В том-то и дело, что ночь. Один целый вечер и целую ночь ты решала, где тебе быть. И ты решила. Все. Больше не надо.
Он поднял стекло и уехал. А я осталась. Сообщение от Павла пришло через минуту: «Скучаю. Когда вернешься?». Я удалила его, даже не дочитав.
Прошло два месяца. Он забрал вещи. Я жила одна. Сыновья звонили редко, разговаривали со мной как с дальней, не очень приятной родственницей. Старший, Денис, как-то сказал: «Знаешь, мам, я сейчас со своей женой ссорюсь и думаю — а оно того стоит? Может, тоже пойти и найти какую-нибудь… школьную любовь?». Он не обвинял. Он констатировал. И это было в тысячу раз хуже.
Павел звонил еще неделю. Я брала трубку и молчала. Он говорил что-то про чувства, про судьбу. Потом спросил:
— Ты вообще там есть?
— Нет, — ответила я и положила трубку. Больше он не звонил.
---
Он пришел без звонка. Я открыла дверь, а на площадке стоит Андрей. В том самом старом пальто.
— Кофе сломался, — буркнул он, не глядя в глаза. — Электрический. Новый покупать… Не знаю, какой.
— Заходи, — сказала я. Голос скрипел. — Сварю в турке.
Он вошел, снял ботинки. Прошел на кухню, сел на свой стул. Все было так знакомо и так чужо.
Я молча готовила кофе. Руки тряслись.
— Дети спрашивают, — сказал он в спину.
— Что?
— Спрашивают, когда ты придешь в воскресенье обедать. Я сказал, что не знаю. Что спрошу.
Я обернулась. Он смотрел на стол.
— И что я им скажу? — спросил он тихо.
Я поставила перед ним чашку. Пар поднимался вверх.
— Скажи, что я приду. Если они не против.
— Они не против, — быстро сказал он. — Им просто нужно, чтобы что-то стало снова привычным. Хоть что-то.
— А тебе? — рискнула я.
Он поднял на меня глаза. Помолчал.
— Мне нужно, чтобы ты перестала врать. Хоть про что-то. Хоть про погоду. Если не сможешь — скажи сразу. Чтобы я не ждал.
— Я больше не буду врать, — прошептала я.
— Вот и хорошо, — он отхлебнул кофе и поморщился. — Крепкий.
— Ты же любишь крепкий.
— Раньше любил. Привыкну, наверное.
Он допил и встал.
— В воскресенье, тогда. В два.
— Хорошо.
Он ушел. Я стояла на кухне и смотрела на две чашки. Грязные. Обычные. И думала, что чудо — это не когда все становится как раньше. Чудо — это когда ты смотришь на грязную чашку и понимаешь, что завтра сможешь ее помыть. И послезавтра. И, может быть, еще много дней подряд. И этого пока достаточно.
---
Вот такая история. А у вас был в жизни момент, после которого всё пошло по другим рельсам? Не обязательно из-за измены — любое решение, любое слово, которое переломило привычный ход вещей. Делитесь в комментариях. И если текст зацепил — поддержите канал подпиской.