Рассказ «Семейный террариум»
Чайник на кухне свистел уже вторую минуту, но у меня не было сил даже поднять руку, чтобы выключить конфорку. Я сидела на табуретке, обхватив плечи, и смотрела на трещину в кафеле. Внутри было так же пусто, как в холодильнике после прихода Андрея. Мой муж обладал удивительным талантом — он съедал все, не оставляя даже крошки, и при этом умудрялся спрашивать: «Диан, а что у нас на ужин?».
Я чувствовала, как внутри меня что-то медленно умирает. Это не была внезапная смерть, скорее долгое, мучительное угасание. Знаете, так выцветают старые шторы на солнце. Вроде бы те же, но тронешь — и ткань рассыпается в пыль.
— Ты опять витаешь в облаках? — голос Андрея разрезал тишину, как тупой нож.
Он вошел на кухню, на ходу снимая галстук. Бросил его прямо на стол, в лужицу от пролитого чая. Я посмотрела на этот шелковый лоскут, который медленно пропитывался коричневой жидкостью, и ничего не сказала.
— Я устал, Диана. На работе аврал, а дома — вечно недовольное лицо. Ты можешь хоть раз встретить меня нормально? Вон, Ольга Николаевна говорит, что ты совсем распустилась.
Ольга Николаевна. Моя тетя. Женщина-кремень, которая после смерти моего отца стала для нашей семьи и опорой, и прокурором в одном лице. Она всегда знала, как лучше. Как мне одеваться, за кого выходить замуж, как жарить эти несчастные котлеты.
— Твоя тетя считает, что я должна быть роботом, Андрей, — тихо ответила я, наконец выключая чайник. — А я просто человек. Я выгорела. Мне кажется, я больше не могу так жить. В этой квартире, с этой вечной оглядкой на «что скажет семья».
— Ой, началось, — Андрей закатил глаза. — Опять твои психологические штучки. «Выгорела» она. Иди вон, к тетке съезди, она тебе быстро мозги на место вправит. Она сегодня как раз звала нас на ужин. Сказала, есть серьезный разговор.
Я поежилась. Серьезные разговоры у Ольги Николаевны всегда заканчивались моей капитуляцией. Но в этот вечер во мне что-то щелкнуло. Может, это была та самая последняя капля, или просто усталость достигла критической отметки, когда страх исчезает, оставляя только тупое безразличие.
Мы ехали к ней в гробовом молчании. Город за окном казался серым, смазанным, словно кто-то пролил на него грязную воду. Тетя жила в сталинке с высокими потолками, где каждый шаг отдавался гулким эхом. В ее квартире всегда пахло лавандой и старыми книгами — запах моего детства, который раньше казался уютным, а теперь душил.
— Проходите, — Ольга Николаевна даже не улыбнулась. Она стояла в прихожей, прямая, как палка, в своем неизменном сером кардигане. — Андрей, мой руки. Диана, помоги мне накрыть на стол.
Я прошла на кухню. На стене в тяжелой раме висела фотография моего отца. Алексей. Молодой, улыбающийся, в тельняшке. Мой герой. Мама всегда говорила, что он был лучшим из людей. Что он любил меня больше жизни. Что если бы не та авария на трассе в девяносто пятом, мы были бы самой счастливой семьей на свете.
Я смотрела на него и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Почему он ушел, а я осталась здесь? В этом мире, где муж ценит только свой комфорт, а тетя превратила мою жизнь в бесконечный экзамен, который я никогда не сдам на «отлично».
— О чем ты хотела поговорить, тетя? — спросила я, когда мы сели за стол. Есть не хотелось. Тяжелое серебро вилок казалось неподъемным.
Ольга Николаевна отложила салфетку. Ее глаза, холодные и проницательные, впились в меня.
— Андрей говорит, ты подумываешь о разводе, Диана. Это правда?
Я бросила быстрый взгляд на мужа. Тот сидел, уткнувшись в тарелку, и усиленно жевал мясо. Предатель.
— Я думаю о том, что мне плохо, — честно сказала я. — Мне нужно пространство. Мне нужно понять, кто я без твоих советов и без претензий Андрея.
Тетя усмехнулась. Это был страшный звук, похожий на хруст сухого дерева.
— Пространство? Понять себя? Диана, ты ведешь себя как избалованный ребенок. Мы положили жизни на то, чтобы у тебя было все. Чтобы ты выросла достойным человеком. А ты хочешь разрушить семью из-за какой-то «усталости»?
— Я имею право на свою жизнь! — мой голос дрогнул, и я почувствовала, как пальцы вцепились в край скатерти. — Я не обязана быть идеальной копией ваших представлений о счастье! Я выросла без отца, я знаю, что такое боль, и я больше не хочу...
— Ах, вот как? — Ольга Николаевна медленно поднялась со стула. Воздух в комнате будто застыл. — Ты снова прикрываешься своим сиротством? Ты думаешь, это дает тебе право на эгоизм?
— Я просто хочу правды и свободы! — выкрикнула я.
И тут тетя сделала шаг ко мне. Ее лицо исказилось в гримасе, которую я никогда раньше не видела.
— Ты слишком много о себе воображаешь, Диана! — рявкнула она, и ее голос зазвенел от накопившейся за годы злобы. — Хватит строить из себя жертву великой трагедии. Твой отец не погиб. Он просто не хотел иметь с тобой ничего общего!
Мир вокруг меня вдруг стал абсолютно тихим. Я видела, как Андрей замер с вилкой у рта. Видела, как за окном качается ветка березы. Но звуки исчезли. Осталось только бешеное биение сердца на самых кончиках пальцев.
— Что ты сказала?.. — прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
***
Слова тети Оли повисли в воздухе, как тяжелый липкий смог. Я смотрела на нее и видела, как подрагивает ее подбородок — не от жалости ко мне, а от ярости, которую она больше не могла сдерживать.
— Что значит — не погиб? — мой голос казался чужим, он будто доносился из глубокого колодца. — Мама... мама ведь плакала на кладбище. Каждый год. Пятнадцатого августа.
— Плакала? — Ольга Николаевна горько усмехнулась и с силой отодвинула тарелку. Та со скрипом проехалась по скатерти. — Твоя мать плакала о своей загубленной жизни, Диана. А на кладбище мы ходили к деду твоему. Ты маленькая была, не понимала. А потом... потом стало удобно. Герой в могиле лучше, чем трус в соседнем городе, который просил твою мать «решить вопрос с животом», пока не поздно.
Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Пальцы онемели, и я непроизвольно сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль была тупой, далекой.
— Его зовут Алексей, — продолжала тетя, глядя мне прямо в глаза. — Живет в Твери. У него там своя жизнь, двое сыновей. И он знать о тебе не хотел с того самого дня, как твоя мать принесла тебя. Но мы решили, что ты не должна расти с клеймом ненужности. Мы платили ему, Диана. Каждый месяц. Твоя мать откладывала с каждой зарплаты, я добавляла. Чтобы он просто не появлялся. Чтобы не пришел однажды пьяным и не сказал тебе в лицо: «Ты — ошибка».
— Вы... вы покупали его отсутствие? — я медленно перевела взгляд на Андрея.
Муж сидел, опустив голову. Он не выглядел удивленным. Он выглядел... виноватым? Нет, скорее раздраженным тем, что этот семейный скелет так не вовремя выпал из шкафа.
— Андрей, ты знал? — я коснулась его рукава, но он дернул плечом, сбрасывая мою руку.
— Знал, — буркнул он, не поднимая глаз. — Ольга Николаевна рассказала мне перед свадьбой. Сказала, что это семейная тайна, и если я тебя люблю, то не должен бередить рану. Диан, ну какая разница? Человек — подонок, его нет в твоей жизни. Зачем все это сейчас? У нас и так проблем по горло, а ты за старое цепляешься.
В этот момент я поняла, что Андрей — идеальное продолжение этой системы. Он тоже считал, что комфортная ложь лучше неудобной правды. Что чувствами можно торговать. Что меня можно «беречь», держа в душном коконе из выдумок.
— Какая разница?! — я вскочила, и стул с грохотом повалился на паркет. — Разница в том, что вся моя жизнь — это декорация! Мои воспоминания об отце, мои молитвы у пустой могилы, мое чувство вины перед его «памятью» — все это фейк! Вы вырастили меня на лжи, а теперь удивляетесь, почему я чувствую себя пустой?
— Сядь! — рявкнула Ольга Николаевна, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Мы сделали из тебя человека! Андрей прав — ты возомнила о себе невесть что. «Выгорела» она! Да если бы не мы, ты бы в детском доме сгнила или по вокзалам с матерью моталась, когда этот твой «герой» нас до нитки обобрал перед уходом! Мы тебя спасали, дрянь ты неблагодарная!
Внутри меня что-то окончательно лопнуло. Тот самый «эффект сорванной резьбы». Я больше не боялась ее ледяного тона. Не боялась разочаровать Андрея.
— Вы не меня спасали, — тихо, но отчетливо произнесла я, чувствуя, как по щекам катятся горячие, злые слезы. — Вы спасали свою гордость. Чтобы соседи не шептались. Чтобы в семье все было «как у людей». Вы купили мне отца, как покупают игрушку в магазине, и заставили меня за нее расплачиваться всю жизнь своей покорностью.
Я развернулась и пошла в прихожую. Руки дрожали так, что я трижды не могла попасть в рукав пальто.
— Куда ты? — Андрей выскочил следом, преграждая дорогу. — Диана, не делай глупостей. Поговорим завтра, когда остынешь. Ольга Николаевна просто сорвалась, она хотела как лучше.
— Уйди, Андрей, — я толкнула его в грудь. Он был тяжелым, неповоротливым, как мешок с песком. — Если ты сейчас не отойдешь, я закричу так, что все твои «приличные» соседи сбегутся.
— Да кому ты нужна в три часа ночи? — процедил он, и в его голосе прорезалась та самая интонация тети Оли. Пренебрежительная, хозяйская. — Кому ты пожалуешься? Отцу своему? Так он тебя в черном списке тридцать лет держит. Возвращайся за стол.
Я посмотрела на него — на мужчину, с которым делила постель и планы на будущее. В его глазах не было сочувствия. Только желание поскорее закрыть тему и вернуть все «как было».
— Ты прав, — сказала я, нащупывая ключи в кармане. — Отцу я не нужна. Но и вам я больше принадлежать не буду.
Я вылетела из квартиры, не закрыв дверь. Лестничные пролеты мелькали перед глазами. На улице воздух был пронзительно свежим. Я бежала к своей машине, а в голове набатом стучала фраза тети: «Ты слишком много о себе воображаешь».
Да, я воображала, что у меня есть семья. А оказалась в террариуме, где за любовь выдавали дрессировку.
***
Дорога до Твери казалась бесконечной лентой, высасывающей последние силы. Я ехала сквозь предутренний туман, вцепившись в руль так, что затекли кисти. Адрес, который я выписала из старой тетрадки тети, пока она металась по кухне в поисках капель, жег карман.
Пятиэтажка в спальном районе. Обычный двор, заставленный машинами. Я заглушила мотор и просто сидела, глядя, как в окнах зажигается первый свет. Где-то там, за типовыми занавесками, жил человек, чью фотографию я целовала перед сном все детство. Мой герой. Моя «трагическая потеря».
Я вышла из машины. Ноги были ватными. Поднялась на третий этаж, остановилась у двери с дерматиновой обивкой. Позвонила.
За дверью послышались шаги, детский смех и женский голос: «Леш, ну посмотри, он опять кашу размазал!». Сердце пропустило удар.
Дверь открыл мужчина. Ему было около пятидесяти. Короткая стрижка, заспанное лицо, домашняя футболка с пятном от кофе. Он не был похож на того парня в тельняшке с фото. Совсем не похож.
— Вы к кому? — спросил он, щурясь от света в подъезде.
— Алексей? — мой голос сорвался. — Я... Диана.
Он замер. Рука, державшая дверную ручку, заметно дрогнула. Взгляд метнулся за мою спину, в пустой коридор, потом обратно на меня. В его глазах я не увидела ни радости, ни раскаяния. Только густой, липкий страх.
— Диана? — прошептал он. — Ты... как ты здесь?..
— Тетя Оля рассказала. Все рассказала. Про деньги, про «пособие за молчание», про то, что ты жив.
Алексей быстро вышел на лестничную клетку и прикрыл за собой дверь. В узком пространстве подъезда стало нечем дышать.
— Слушай, — он заговорил быстро, сбивчиво, постоянно оглядываясь на свою дверь. — Это было давно. Твоя мать... она сама решила, что так будет лучше. Ольга давила, требовала, чтобы я исчез. У меня тогда ничего не было, понимаешь? А они обещали, что у тебя будет все. Квартира, образование, статус... Я просто не хотел мешать.
— Не хотел мешать? — я сделала шаг вперед, заставляя его отступить к стене. — Ты тридцать лет брал деньги за то, чтобы я считала тебя мертвым. Ты смотрел на купюры и не думал, что там, за этими цифрами, живой ребенок, который ждет чуда?
— У меня семья, Диана! — он вдруг сорвался на шепот, полный ярости. — У меня двое сыновей, жена, которая ничего не знает! Ты зачем приехала? Чего ты хочешь? Денег? У меня нет. Ольга и так последний год платила гроши...
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно встает на свои места. Это не была боль. Это было освобождение. Этот суетливый, испуганный человек не имел ничего общего с моим отцом. Мой отец действительно погиб в девяносто пятом. Только не в аварии, а в кабинете Ольги Николаевны, когда согласился на сделку.
— Мне не нужны твои деньги, — тихо сказала я. — И ты мне тоже не нужен. Я просто хотела увидеть, на что моя семья променяла мою правду. Оказалось — на тишину в подъезде.
Я развернулась и пошла вниз, не оборачиваясь на его приглушенное: «Диана, постой!».
На улице зазвонил телефон. Андрей.
— Ну что, нагулялась? — голос мужа был полон фальшивой бодрости. — Ольга Николаевна у нас, пьет валерьянку. Сказала, если вернешься сейчас и извинишься, мы забудем этот вечер как страшный сон. Диан, не дури. У нас кредит, у нас планы на отпуск. Куда ты пойдешь? Кому ты нужна со своим выгоранием?
Я остановилась у машины и посмотрела на небо. Оно было серым, тяжелым, но за горизонтом уже пробивалась тонкая полоска света.
— Знаешь, Андрей, — я почувствовала, как на губах появляется горькая улыбка. — Тетя была права. Я слишком много о себе воображала. Я воображала, что должна заслужить вашу любовь. Что должна терпеть твою лень и ее диктатуру, чтобы быть «хорошей». Но правда в том, что я — это я. Даже если я сейчас останусь совсем одна в пустой съемной квартире с одной кружкой. Это будет МОЯ квартира. И МОЯ жизнь.
— Ты с ума сошла! — крикнул он, но я уже нажала «отбой».
Я села в машину и впервые за долгое время глубоко вздохнула. Впереди был развод, раздел того немногого, что мы успели нажить, долгие разговоры с мамой, которую мне предстояло простить или отпустить. Впереди была неизвестность.
Но когда я посмотрела в зеркало заднего вида, я увидела там не выгоревшую тень, а женщину с красными от слез глазами, которая наконец-то перестала ждать, когда ее спасут.
Я поняла: самая грязная правда в том, что те, кто кричал о «спасении моей души», просто боялись, что я когда-нибудь обрету голос. Они строили забор из лжи не для того, чтобы защитить меня от мира, а для того, чтобы я никогда не узнала, какая я на самом деле сильная без их костылей. Мой муж и моя тетя любили не меня — они любили удобную версию меня, которую можно было дрессировать.
И теперь, когда я сломала клетку, я для них официально стала «сумасшедшей». Что ж, пусть так. Быть безумной на свободе куда приятнее, чем нормальной в золотом ошейнике.