Следующая глава романа ждёт вас. Но для тех, кто не читал первые главы, с ними можно познакомиться здесь:
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Из-за двери доносится снова нарастающий гул. Они опять смеются. Кто-то включил музыку – приглушённый, модный джаз.
Я не могу здесь оставаться. Но и убежать наверх, в спальню – значит, признать поражение, дать им пищу для новых пересудов за моей спиной: «Вика не выдержала, рыдает там, бедняжка». Нет. Я не дам им этого.
Я наливаю в графин воду, добавляю лёд и ломтики лимона – автоматически, руки помнят каждое движение. Беру поднос. Моё лицо в тёмном стекле духовки – бледное пятно. Я вдохнула поглубже, поправила прядь волос (руки больше не дрожат, странно) и открываю дверь.
В гостиной всё идёт своим чередом. Евгений теперь стоит у столика с сигарами, что-то оживлённо объясняет жестом. Его друг Артём, партнёр по стартапу, кивает, но его взгляд бегает по комнате, он выглядит немного неловко. Карина и её спутница Ольга сидят на диване, их головы склонены друг к другу в доверительном, хищном шепоте.
Я начинаю обходить гостей, предлагая воду. Моя улыбка застыла, как маска. Просто мышцы, ничего более.
— Ой, Вика, спасибо, — говорит Ольга, беря бокал. Её взгляд быстро скользит по моему лицу, выискивая следы слёз. — Ты уверена, что тебе не нужна помощь? Ты выглядишь… вымотанной.
— Всё в порядке, — мой голос звучит ровно, до неприличия спокойно. — Просто жарко немного.
Я прохожу дальше, к группе мужчин. Сергей, коллега Жени, берет графин из моих рук.
— Давай я, Вик, отдохни, — говорит он, и в его голосе слышится неловкость, почти жалость. Он наливает себе и другим. Они замолкают на секунду. Один из них, незнакомый мне молодой парень в очках, смотрит на меня с открытым недоумением и сочувствием. Он, видимо, новенький в этой стае.
И тут Евгений замечает меня. Его взгляд оживляется. Он, кажется, только что вспомнил, что у него есть жена и что он придумал для неё блестящую роль в продолжении своего спектакля.
— А вот и наша хозяйка вернулась! – провозглашает он, широко улыбаясь. — Не думайте, что она обиделась! Вика у меня – золото, она всё понимает с полуслова. Правда, дорогая?
Он протягивает руку, и я, застигнутая врасплох, делаю шаг вперёд. Он обнимает меня за талию, прижимает к себе. Его тело горячее, уверенное.
— Я же просто по-дружески, с юмором, – продолжает он, обращаясь ко всем. — Мы же со стажем. Можно уже и пошутить. Вот, например, недавно вспоминали… Вика, помнишь, на том курорте в Альпах? Когда ты так загорела, что тебя с спасателями на склоне перепутали?
Он хохочет. Это старая, не очень смешная история о том, как я неудачно пролежала первый день на солнце. Раньше я смеялась вместе с ним. Сейчас я просто стою.
— Или вот, – он не отпускает меня, его рука тяжёлая, как удавка. — Помнишь свой кулинарный эксперимент с уткой? Мы потом три дня окна открывали! Ха-ха!
Несколько человек вежливо ухмыляются. Артём отводит взгляд, изучая этикетку на бутылке вина. Сергей кашляет.
— Женя, – тихо говорю я, пытаясь высвободиться. Но он не слышит. Он на взлёте.
— А самое смешное, – его голос становится громче, интимнее, будто он делится самой пикантной шуткой. — Это когда она пытается меня ревновать! Представляете? С её-то… смиренным видом. Как монашка. Говорю ей: «Вика, расслабься, на кого я тебе могу изменить? На ту же Карину?» – он кивает в сторону дивана, и Карина кокетливо отмахивается. – «Да она со мной только из-за моего портфеля! А ты ведь меня по-настоящему любишь, да? Как собачка преданная. И выкинуть-то жалко».
Второй раз. За вечер. Он снова возвращается к этой метафоре. Но теперь уже не про букет. Про собачку.
В комнате повисает не просто неловкая, а гробовая тишина. Даже джазовая композиция заканчивается, и в паузе между треками его слова звучат оглушительно чётко. Музыка больше не включается.
Я замираю. Не потому что не могу пошевелиться, а потому что вижу лица. И это, наверное, самое страшное за весь вечер.
Карина и Ольга замерли с бокалами в руках. На их лицах – не сочувствие, а откровенное, жадное любопытство. Как будто они смотрят на дорожно-транспортное происшествие и не могут отвести глаз. У Ольги даже приоткрыт рот.
Молодой парень в очках покраснел, как рак. Он смотрит в пол, будто хочет провалиться. Артём резко ставит свой бокал на столик. Звон стекла кажется невероятно громким.
— Женя, – говорит он, и его голос жёсткий, без привычной панибратской нотки. – Хватит.
— Чего «хватит»? – Евгений искренне не понимает. Он смотрит на Артёма, потом на других. Его улыбка тускнеет, но не исчезает полностью. – Что, слишком прямо? Ребят, мы же все свои! Я же любя!
«Любя». Это слово ударяет меня в солнечное сплетение сильнее любого оскорбления.
Сергей подходит ближе, его лицо напряжено.
— Евгений, ты перегибаешь. Извинись перед Викой.
— Перед Викой? – Женя наконец-то выпускает меня из объятий, смотрит на меня, как бы впервые за вечер видя моё лицо. Во взгляде – не раскаяние, а раздражение. Как на назойливую муху, которая испортила настроение. — Ой, да ладно вам, раздули из мухи слона. Вика, ты же не обиделась? Ты же знаешь, как я…
Я не даю ему договорить. Я смотрю не на него. Я обвожу взглядом комнату. Вижу эту смесь эмоций на лицах: смущение, брезгливость, постыдный азарт, искреннюю неловкость. И понимаю, что это – мой приговор. Приговор не ему, а мне. Потому что они все – свидетели. Свидетели моего унижения. И их реакция, их молчаливое согласие все эти годы, их вежливые улыбки моему палачу – всё это часть той же вазы, в которую я была поставлена.
Во мне ничего не осталось. Ни злости, ни боли. Одно огромное, всепоглощающее «Хватит».
Я не говорю ни слова. Я просто разворачиваюсь и иду. На этот раз не на кухню. Я иду через гостиную, мимо остолбеневших гостей, к лестнице. Каждый шаг отдаётся в тишине гулко. Я чувствую на себе их взгляды – тяжёлые, колючие.
— Вика! Куда ты? – кричит мне вслед Евгений. В его голосе уже не бравада, а злость. Злость, что спектакль сорвался.
Я не оборачиваюсь. Поднимаюсь по лестнице. Моя спина прямая. Третья ступенька громко скрипит, будто протестуя вместе со мной.
Войдя в спальню, я не захлопываю дверь. Я закрываю её тихо, с мягким щелчком. И прислоняюсь к ней спиной.
Снизу доносятся приглушённые голоса. Сергей что-то говорит, голос строгий, неодобрительный. Артём вторят ему. Карина что-то щебечет оправдательно: «Ой, он же выпил… Все мужчины такие…». Евгений что-то рявкает в ответ, но уже без прежней уверенности. В его тоне слышна досада – не на содеянное, а на то, что его не поняли, испортили ему праздник.
Я слушаю этот шум, этот треск разваливающегося на моих глазах фасада. И понимаю, что та маленькая, тлеющая искра внутри разгорелась. Не в пламя мести. Нет. В холодное, ясное понимание.
Он не изменится. Они не изменятся. Эта жизнь не изменится. И единственный, кто может что-то сделать в этой вазе с увядающими цветами – это сам цветок. Даже если ему кажется, что корней больше нет. Даже если земля давно окаменела.
Я подхожу к окну, отодвигаю тяжёлую портьеру. Внизу, под окном, в свете уличного фонаря, лежит тот самый идеальный, мёртвый газон. Ровный, зелёный, безупречный.
Я смотрю на него и вдруг чётко, до мурашек, представляю, как посреди этой безупречности появляется чёрное, израненное пятно. Пятно живой, взрыхлённой земли. И в нём – хрупкий, упрямый росток.
Это видение длится секунду. Но его достаточно.
Внизу хлопает входная дверь. Гости, наконец, разъезжаются. Быстро, поспешно, без обычных долгих прощаний. Машины заводится, фары выхватывают из темноты кусты, въездные ворота.
Сейчас он поднимется. Будет оправдываться или, что более вероятно, обвинять меня в том, что я испортила ему вечер своей обидчивостью.
Я медленно снимаю синее платье. Шёлк падает на пол бесшумной, блестящей лужей. Я надеваю старый, растянутый хлопковый халат. Он пахнет стиральным порошком и чем-то неуловимо своим. Запахом не Евгения. Моим.
Я сажусь на край кровати и жду. Не его. Я жду утра. Впервые за много лет я жду утра не с тоской, а с каким-то пустым, чистым любопытством. Что будет дальше.
Первая стена – его, их, всего этого мира – дала трещину. Не я её пробила. Он сам, своим «любя», ударил по ней кувалдой. И теперь через эту трещину задул ветер. Холодный, свежий, незнакомый.
Продолжение следует ..