Приветствую всех на своём канале. Сегодня продолжаю знакомить вас с героями и событиями своего романа. Сначала глава1, а затем продолжение.
Приятного чтения!
Я стою на кухне, слушая гул голосов из гостиной. Он похож на отдалённый рой разъярённых шершней. Каждый смех, каждый возглас – острый укол под кожу. Мои пальцы автоматически раскладывают на блюдо миниатюрные канапе с трюфельным кремом. Ровно тридцать штук. Шеф прислал уже готовые, мне осталось только «элегантно сервировать». Я ставлю их в идеальный круг, как солдат на парад.
На мне синее платье. Шёлк шипит при каждом движении, холодный и чужой. Оно слишком обтягивает бёдра, слишком открывает плечи. Я чувствую себя не одетой, а закованной в доспехи для чужой войны.
— Вика, где же шампанское? Алё, нас тут человек десять жаждет! – голос Евгения прорезает кухонную дверь. Он уже подвыпивший, этот особый, праздничный хрип в голосе, когда он чувствует себя королём вечера.
— Сейчас, – отзываюсь я, и голос звучит как эхо. Открываю огромный холодильник, достаю две тяжёлые бутылки дорогого «Кристалла». Лёд уже давно растаял в серебряных вёдрах, но это никого не волнует. Главное – лей.
В гостиной пахнет дорогими духами, сигарным дымом и самоуверенностью. Все здесь – его люди. Коллеги, партнёры, пара светских львиц с пустыми глазами. Я знаю их всех, но ни с кем не разговаривала по душам. Мы – декорация.
Евгений стоит у камина, жестикулируя. В руке у него бокал. Он рассказывает что-то о новой сделке, о своём скором вхождении в совет директоров. Его голос громкий, весёлый, полный победных ноток.
— И вот я им говорю, ребята, либо вы играете по моим правилам, либо ищете себе нового мальчика на побегушках! – все вокруг одобрительно хохочут. Его взгляд ловит меня в дверях. – О! А вот и моя прекрасная жена с шампанским! Подходи, подходи, дорогая, всех пополняй!
Я иду по ковру, чувствуя, как на мне горят десятки глаз. Наливаю. Улыбаюсь. Простое движение – наклонить бутылку, – а ладони влажные. Одна из львиц, Карина, смотрит на меня с лёгкой, ядовитой жалостью.
— Вика, ты выглядишь уставшей, всё в порядке? – её голос сладок, как сироп.
— Всё прекрасно, просто хлопот много, – автоматически отвечаю я.
— Ах, да, понимаю, – она делает глоток, её взгляд скользит по моей фигуре в этом дурацком платье. – Ты же столько сил отдаёшь дому. Это так… мило.
Я отступаю к стене, стараясь стать частью обоев. Но Евгений не отпускает.
— Вика не устаёт, она – мой надёжный тыл! – провозглашает он, и его рука тяжело ложится мне на плечо. Он притягивает меня к себе, к центру внимания. Запах его одеколона смешался с коньяком. – Без неё, конечно, я бы не справился. Она у меня… – он делает театральную паузу, оглядывая гостей, – как тот самый антиквариат, который создаёт уют. Старый, добрый, проверенный временем.
Несколько сдержанных смешков. У меня замирает сердце. Я пытаюсь отстраниться, но его рука, кажется, впивается в моё плечо сильнее.
— Женя, – шепчу я, но он не слышит.
Он уже в ударе, он пьян от собственной значимости и всеобщего обожания.
— Нет, серьёзно, – продолжает он, и его голос становится громче, назидательнее. – Мы все должны ценить то, что имеем. Вот Вика… Она – как тот самый увядающий букет в дорогой вазе. Лепестки уже осыпаются, запах почти ушёл… но выбросить жалко. Столько лет вместе. Привычка, что ли. И вроде ещё держится, напоминает о былой красоте.
В комнате наступает мёртвая тишина. На секунду. Потом кто-то нервно кашляет. Карина прикрывает рот рукой, но в её глазах – не шок, а живой, пожирающий интерес. Другие отводят взгляд, кто-то делает огромный глоток из бокала.
Во мне всё падает. Не резко, а медленно, как в кошмарном сне. Проваливается куда-то в ледяную, чёрную воду. Я не чувствую боли. Пока. Только этот леденеющий вакуум, который затягивает всё внутрь.
Я смотрю на Евгения. Он улыбается своей победной, белоснежной улыбкой. Он даже не понимает, что сказал. Для него это не жестокость. Это – «правда жизни», остроумная шутка, показатель его свободы и превосходства. Он – король, и он может говорить о своём имуществе как хочет.
— Женя, что ты… – тихо говорит кто-то из его коллег, но голос теряется.
Я вырываюсь из-под его руки. Не рывком, а как-то обречённо, словно моё тело сделало это само. Шёлк платья шипит, будто змея.
— Простите, – слышу я свой собственный голос, плоский и безжизненный, как из радиоприёмника. – Мне нужно… проверить закуски.
Я разворачиваюсь и иду. Не бегу. Иду ровно, держа спину прямо, как меня учила мать: «Что бы ни случилось, Виктория, осанка». Каждый шаг по мраморному полу холла отдаётся в висках. Гул из гостиной нарастает снова, но уже приглушённо, с оттенком смущения.
Дверь кухни закрывается за мной с тихим щелчком. И здесь – тишина. Только моё дыхание, сдавленное, неровное. Я прислоняюсь спиной к холодной двери и медленно сползаю на пол. Колени подкашиваются.
Я сижу на кафеле, обхватив колени руками. Смотрю на свои ноги в лодочках на высоких каблуках. «Увядающий букет». Слова крутятся в голове, как острые осколки, разрезая всё на части. «Выбросить жалко».
И самое страшное – не его слова. А то, что в них есть правда. Та правда, с которой я просыпаюсь каждый день, глядя в зеркало на своё лицо, измождённое процедурами ЭКО, бессонницей, непролитыми слезами. На своё тело, которое отказалось выполнить свою главную функцию. Я и есть тот букет. Поставленный в вазу, за которым ухаживают, чтобы он подольше не позорил хозяина своим видом.
Из гостиной доносится взрыв смеха. Он снова что-то рассказывает. Он уже забыл. Для него эпизод окончен. Остроумная шутка удалась.
Я поднимаюсь с пола. Руки трясутся. Я подхожу к раковине, включаю воду, ледяную, и плещу себе в лицо. Вода смешивается со слезами, которые, наконец, прорвались. Тихими, беззвучными, горькими.
Потом я вытираю лицо бумажным полотенцем. Смотрю на своё отражение в тёмном окне над раковиной. Распухшие глаза, размазанная тушь. «Увядающий букет».
Но где-то там, в самой глубине, под этим слоем стыда и унижения, вспыхивает крошечная, тлеющая искра. Не ярости. Не даже обиды. А чего-то другого. Окончательного понимания.
Я смотрю на свои руки. На простые, ничем не примечательные руки. И вдруг ясно осознаю: он сказал это не для того, чтобы ранить. Он сказал это, потому что это – то, во что он верит. И пока я здесь, в этой вазе, из этой веры и состоит моя жизнь.
Я выдыхаю. Выпрямляю плечи. Стираю остатки туши. Моё отражение не становится красивее, но в нём появляется что-то новое. Какая-то пустота, в которой нет больше прежнего страха.
Я не возвращаюсь в гостиную. Я снимаю эти дурацкие лодочки, бросаю их в угол. Иду босиком по холодному полу, открываю дверь на террасу. Ночной воздух обжигающе свеж. Я выхожу и стою там, смотря в темноту на идеальный, мёртвый газон.
«Увядающий букет», – шепчу я в ночь.
И тишина не отвечает. Она просто ждёт.
Продолжение следует ...