Когда болит душа 2
Месяц работы над «Игроком» прошёл незаметно. Каждое утро Анна приходила к девяти, каждый вечер уходила в одиннадцать. Роман рождался в муках, но рождался.
— Анна Григорьевна, — сказал Фёдор в один из вечеров, — у меня к вам вопрос.
— Слушаю.
— Личный вопрос. Представьте: человек старше вас на пятнадцать лет, больной, в долгах... Что бы могла почувствовать к такому человеку молодая девушка?
Анна покраснела:
— А... а что чувствует этот человек к девушке?
— Любовь. Безнадёжную любовь.
— Почему безнадёжную?
— Потому что он ей ничего не может дать. Только проблемы.
— А может, девушке и не нужно ничего, кроме того, чтобы быть рядом?
Фёдор подошёл к ней:
— Анна... вы говорите о себе?
— Говорю.
— Но почему? Я же...
— Потому что с вами я чувствую себя нужной. Не просто стенографисткой, а... соавтором. Помощницей. Женщиной, без которой вы не можете.
— Это правда. Не могу.
***
Свадьба была скромной. Венчались в Троицком соборе, на венчании были только родные Анны.
— Боитесь? — спросил Фёдор перед алтарём.
— Нет, — ответила Анна. — А вы?
— Очень. Боюсь, что не смогу сделать вас счастливой.
— А я боюсь, что не смогу вас понять, когда у вас приступы.
— Поможем тогда друг другу?
— Поможем.
Священник начал обряд. А Фёдор думал: наконец-то в его жизни появилось что-то светлое.
***
Медовый месяц провели в Дрездене. Деньги от «Игрока» быстро таяли, но Анна не жаловалась.
— Фёдор, а расскажите мне о каторге, — попросила она как-то вечером.
— Зачем? Это страшно.
— Хочу понять, что сделало вас таким.
— Каким?
— Способным заглядывать в самые тёмные уголки человеческой души.
Он рассказывал всю ночь. О кандалах, о каторжанах, о том, как научился видеть Бога даже в убийце.
— И вы не озлобились?
— Наоборот. Понял, что зло — это болезнь души. А болезнь можно лечить.
— Чем?
— Любовью. Пониманием. Прощением.
— А если душа не хочет лечиться?
— Тогда она гибнет. Об этом я и пишу.
***
1868 год. Анна беременна. Фёдор мечется по квартире:
— Что, если у ребёнка будет эпилепсия?
— А что, если не будет?
— Что, если я умру раньше, чем он вырастет?
— А что, если будете жить долго?
— Анна, не понимаете — я боюсь быть счастливым. Каждый раз, когда в моей жизни появляется радость, судьба её отбирает.
— Тогда нужно крепко держаться за счастье, — сказала Анна. — И не отдавать его судьбе без боя.
Родилась дочь Соня. Прожила три месяца. Умерла от воспаления лёгких.
Фёдор стоял у маленького гробика и плакал:
— Опять...
— Опять что?
— Опять наказание. За какие-то грехи.
— Это не наказание, — сказала Анна сквозь слёзы. — Это жизнь. Она такая.
— Как вы можете так говорить?
— Потому, что если не буду — сойду с ума. А мне нужно быть сильной. Для вас.
***
Горе от потери дочери вылилось в роман «Идиот». Фёдор писал о князе Мышкине — человеке, который хотел спасти весь мир.
— Откуда такой герой? — спрашивала Анна.
— Это я. Каким хотел бы быть, — отвечал Фёдор. — Добрым, чистым, без злобы.
— А почему в романе его никто не понимает?
— Потому что мир не готов к такой доброте. Мир привык к злу.
— Значит, мир нужно менять?
— Именно. По одной душе.
И он продолжал писать. О грешниках и святых. О бесах и ангелах. О России, которая мучается в поисках своего пути.
Каждая книга — как исповедь. Каждый роман — как молитва.
И рядом всегда была Анна. Стенографистка, жена, муза, спасительница.
Без неё Достоевский бы не стал Достоевским.
1869 год. Дрезден. Фёдор бросил перо и схватился за голову:
— Анна, у меня опять приступ приближается.
— Ложитесь, — она помогла ему добраться до кровати. — Я рядом.
После приступа он лежал разбитый, словно выжатый.
— Как дела с романом? — спросила Анна.
— «Бесы»? Мучительно пишется. Слишком больная тема.
— Какая?
— Революция. Террор. Нечаевщина. Как люди превращаются в фанатиков и убивают во имя идеи.
— Вы ведь сами когда-то...
— Именно поэтому и пишу, — перебил он. — Знаю, как это происходит. Как человек теряет душу, думая, что спасает человечество.
***
Деньги кончались быстро. Анна считала каждый талер.
— Фёдор, нужно что-то делать с долгами.
— Что делать? Роман ещё не закончен, гонорар не скоро...
— А если заложить что-нибудь?
— Что закладывать? У нас ничего нет.
— Моё обручальное кольцо есть.
— Анна, нет! Это святое...
— А есть что-то? Вы три дня ничего не ели.
Он посмотрел на неё долго и виновато:
— Как вы меня терпите?
— Люблю, — просто ответила она. — Кольцо завтра заложу.
***
Ночью Фёдор сбежал из дома. Пошёл в казино. Проиграл деньги за кольцо за час.
Вернулся под утро пьяный и злой:
— Я негодяй, Анна. Негодяй и слабак.
— Проиграли?
— Всё. До копейки.
— И что теперь?
— Не знаю. Хочется застрелиться.
Анна села рядом:
— А роман? Кто его допишет?
— Какая разница? Всё равно денег не даст...
— Не в деньгах дело. В том, что вы должны сказать миру.
— Что я должен сказать? Что человек — дрянь?
— Что человек может быть разным. И выбор за ним.
***
1871 год. Родилась дочь Люба. Фёдор не спал всю ночь, слушая её дыхание.
— Боитесь, что умрёт? — спросила Анна.
— Боюсь всего. Что умрёт, что заболеет, что вырастет несчастной...
— А если вырастет счастливой?
— Откуда у вас такой оптимизм?
— От любви. Любовь делает оптимистами.
— А меня любовь делает трусом. Боюсь потерять то, что дорого.
— Тогда не теряйте. Берегите.
***
1873 год. Возвращение в Петербург. Фёдор главный редактор журнала «Гражданин».
— Как дела? — спросил издатель Мещерский.
— Читатели довольны. Подписка растёт.
— А вы?
— Устаю. Редакторская работа отнимает время от творчества.
— Зато даёт постоянный заработок.
— Да, но душа просит большего.
— Чего?
— Написать роман о России. О её пути. О том, кто мы и куда идём.
***
1875 год. Родился сын Фёдор. Здоровый, крепкий. Достоевский плакал от счастья:
— Анна, он дышит! Он живой!
— Конечно живой. И будет жить долго.
— Как вы знаете?
— Чувствую. Этот ребёнок — наша награда за всё пережитое.
— За долги? За болезни? За смерть Сони?
— За то, что выдержали. За то, что не сдались.
Фёдор взял сына на руки:
— Вырастет, прочитает мои книги... Что подумает об отце?
— Подумает, что отец был настоящим человеком. Со всеми слабостями и со всей силой.
***
1879 год. Работа над «Братьями Карамазовыми». Последний, самый главный роман.
— О чём он? — спрашивали друзья.
— О Боге, — отвечал Фёдор. — О том, есть ли Он. И что происходит с человеком, если Его нет.
— А вы сами во что верите?
— Верю в Христа. Но сомневаюсь каждый день.
— И как живёте с такими сомнениями?
— Пишу. Сомнения превращаю в героев. Пусть они мучаются вместо меня.
***
1880 год. Пушкинская речь в Москве. Зал встал и аплодировал десять минут.
— Фёдор Михайлович! — кричали из зала. — Вы сказали самое главное о России!
После выступления к нему подошёл молодой писатель:
— Как вам удалось так точно выразить то, что чувствует каждый русский?
— Потому что я сам всю жизнь это чувствую, — ответил Достоевский. — Боль за Россию. И любовь к ней.
— А что будет с нами дальше?
— Не знаю. Но верю — что-то хорошее. Иначе зачем было столько страдать?
Домой он вернулся больной. Анна встретила у порога:
— Что с вами?
— Устал, наверное. Или счастье слишком сильное...
— Ложитесь. Я врача вызову.
— Не надо врача. Побудьте рядом.
Она села у кровати. Он взял её руку:
— Анна... если что со мной случится...
— Ничего не случится.
— Если случится — знайте: вы спасли меня. Дали мне понять, что такое любовь.
— Спите, Фёдор. Утром будете здоровы.
Но утром ему стало хуже.
Январь 1881 года. Петербург. Фёдор сидел за письменным столом, но писать не мог. Рука дрожала.
— Что с вами? — встревожилась Анна.
— Не знаю. Словно силы уходят.
— Может, отдохнёте от работы?
— Нет, — он покачал головой. — Чувствую, что времени мало. Нужно дописать задуманное.
— Что ещё хотите написать?
— Продолжение «Карамазовых». Об Алёше. О том, как он спасает Россию.
— Успеете.
— А если не успею?
Анна подошла, обняла его за плечи:
— Тогда я допишу. По вашим заметкам.
— Сможете?
— Попробую. Ведь я больше десяти лет записывала каждое ваше слово.
26 января. Фёдор играл с детьми в комнате. Люба строила из кубиков домик, маленький Федя ползал по ковру.
— Папа, а почему вы в книжках про таких грустных людей пишете? — спросила Люба.
— Потому что грустные люди тоже нуждаются в понимании.
— А весёлых людей жалеть не надо?
— Весёлым и так хорошо. А грустным — плохо.
— Тогда их надо развеселить!
Фёдор засмеялся:
— Правильно, дочка. Надо всех развеселить.
— Папа, а вы грустный?
Он задумался:
— Раньше был. А теперь... теперь у меня есть вы. И мама. Значит, уже не совсем грустный.
Вечером того же дня он почувствовал резкую боль в груди.
— Анна! — позвал он.
Она вбежала в кабинет и увидела: он сидит, прижав руку к сердцу.
— Что?
— Больно... здесь... — он показал на грудь.
— Сейчас врача вызову.
— Не успеете... Анна, идите сюда.
Она подошла. Он взял её руки:
— Если что... детей воспитайте хорошими людьми.
— Ничего с вами не случится.
— Случится. Я чувствую... Анна, я хочу сказать...
— Что?
— Спасибо. За всё. За то, что поверили в меня. За то, что терпели мои болезни, мою игру, мои метания...
— Фёдор, не говорите так...
— За то, что дали мне понять: человек может быть счастлив. Даже после каторги. Даже с такой судьбой.
Пришёл доктор. Осмотрел, покачал головой:
— Сердце. Очень плохо.
— Сколько времени? — спросила Анна.
— Трудно сказать. Может, дни, может, часы.
Когда доктор ушёл, Фёдор сказал:
— Позовите детей. Хочу их ещё раз увидеть.
Люба и маленький Федя подошли к постели. Он погладил дочь по голове:
— Люба, помни: самое главное в жизни — любить людей. Даже плохих.
— Почему плохих?
— Потому что плохие особенно нуждаются в любви. Они плохие только потому, что их мало любили.
— Понятно, папа.
— А ты, сынок, — он посмотрел на младшего, — расти добрым. И не играй в карты. Обещаешь?
Федя был слишком мал, чтобы понять, но кивнул.
Ночью стало хуже. Дыхание затруднилось, лицо побледнело.
— Анна, — прошептал он, — читайте мне что-нибудь.
— Что?
— Евангелие. От Иоанна.
Она читала тихо, у его изголовья:
— «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог...»
— Да, — прошептал Фёдор. — Слово... Всё началось со слова...
— «И Слово стало плотию и обитало с нами...»
— Анна...
— Что?
— Я не зря жил?
— Не зря, мой дорогой. Ваши слова будут жить.
— А люди... станут лучше?
— Станут. Благодаря вашим книгам.
28 января, 8 часов 38 минут вечера. Фёдор Михайлович Достоевский перестал дышать.
Анна сидела рядом и плакала. В соседней комнате дети играли, не понимая, что произошло.
На письменном столе лежала недописанная глава «Братьев Карамазовых». Последние слова: «Дети, любите друг друга...»
Похороны стали событием. Весь Петербург пришёл проводить писателя. Студенты несли венки. Рабочие снимали шапки.
У могилы Анна сказала:
— Он хотел понять человека. И понял. Хотел научить любить. И научил. Хотел спасти Россию. И спас — своими книгами.
Священник читал молитвы, но Анна слышала другое. Голос мужа, диктующий последний роман:
«Люди могут быть счастливы. Надо только поверить в любовь. И простить друг другу грехи...»
Снег падал на свежую могилу. А в мире остались книги, в которых билось сердце русского писателя.
Сердце, которое болело за каждого человека.
Конец