Москва, 1821 год. В казённой квартире при Мариинской больнице для бедных штаб-лекарь Михаил Достоевский расхаживал по коридору. Из спальни доносились стоны жены.
— Михаил Михайлович, — вышла повитуха, — у вас сын.
Он вошёл в комнату. Мария Фёдоровна лежала бледная, но улыбалась. В пелёнках копошился красный сморщенный комочек.
— Как назовём? — спросила жена.
— Фёдором. В честь твоего отца.
— Фёдор... — она погладила младенца по щеке. — Что-то мне кажется, судьба у него будет непростая.
— Почему?
— Родился в больнице для бедных. Первое, что увидел на свете — чужую боль.
Фёдору было семь лет, когда он впервые столкнулся с каторжником. Арестанта вели по больничному двору в кандалах. Мальчик стоял у окна и смотрел, как человек в полосатом халате с трудом переставляет ноги.
— Папа, а почему у дяди железо на ногах?
Михаил Достоевский подошёл к сыну:
— Потому что он совершил преступление.
— Какое?
— Убил человека.
Фёдор задумался:
— А он сожалеет?
— Не знаю, сынок. Этого не знает никто, кроме него самого.
— А если сожалеет, зачем его мучить?
Отец удивлённо посмотрел на мальчика. Такие вопросы в семь лет...
— Потому, что так устроен мир, Федя. Кто-то наказывает, кто-то страдает.
— А можно ли это изменить?
— Не знаю. Возможно, когда-нибудь кто-то найдёт ответ.
В четырнадцать лет Фёдор поступил в Инженерное училище. Точные науки давались трудно, зато он зачитывался Пушкиным, Гоголем, Шиллером.
— Достоевский! — рявкнул на плацу полковник Ростовцев. — Что это за чертёж?
— Проект крепости, ваше превосходительство.
— Крепости? Это же какая-то фантазия!
— Я хотел сделать её красивой...
— Красивой? Инженеру нужна практичность, а не красота!
Однокашники хихикали. Федя покраснел:
— Но ведь человек должен жить не только в практичном, но и в прекрасном мире...
— Живёт человек в реальном мире! А мечтания оставьте поэтам.
После занятий друг Фёдора Григорович сказал:
— Брось ты эту инженерию. Пиши рассказы.
— Кто мне за это заплатит?
— Кто-нибудь обязательно заплатит. У тебя дар.
— Откуда знаешь?
— Видел, как ты записываешь разговоры людей на улице. Так никто не делает.
1845 год. Фёдор закончил училище, но работать инженером не пошёл. Сидел в съёмной комнатке и писал роман.
— «Бедные люди»? — переспросил Григорович, прочитав рукопись. — Федя, это гениально.
— Не преувеличивай.
— Нет, серьёзно. Я покажу Некрасову.
Через неделю Григорович ворвался к нему:
— Некрасов читал всю ночь! Утром прибежал ко мне: «Новый Гоголь явился!»
— Что?
— Белинский хочет с тобой познакомиться. Сегодня вечером.
Виссарион Белинский встретил молодого писателя в своём кабинете.
— Садитесь, Фёдор Михайлович. Поговорим.
— О чём?
— О том, зачем вы пишете.
Достоевский растерялся:
— Чтобы... чтобы людям помочь?
— Как помочь?
— Показать, что в каждом человеке, даже самом униженном, живёт душа. Что достоинство не зависит от чина и денег.
Белинский кивнул:
— А вы знаете, что такой взгляд в России может довести до каторги?
— Знаю.
— И всё равно будете писать?
— Буду. Потому что если я не скажу это, кто скажет?
Критик встал и протянул руку:
— Добро пожаловать в литературу, Фёдор Михайлович. Только готовьтесь — дорога будет тяжёлой.
И Белинский не ошибся.
1847 год. Фёдор сидел в гостиной у Петрашевского и слушал горячие речи о переменах в России.
— Крепостное право — это позор! — восклицал хозяин дома. — Как можно торговать людьми, словно скотом?
— Но что мы можем сделать? — спросил кто-то из гостей.
— Говорить правду. Писать. Будить совесть в людях.
Достоевский молчал. Он пришёл сюда не ради политики, а просто послушать умных людей. Но каждое слово отзывалось в душе.
— А вы что думаете, Фёдор Михайлович? — обратился к нему Петрашевский.
— Думаю... — Фёдор помедлил. — Думаю, что человек не должен быть собственностью другого человека.
— Именно! — воскликнул кто-то. — А вы готовы это записать?
— Записать?
— Мы составляем письмо государю. О необходимости отмены крепостного права.
Достоевский взял перо. Написал несколько строк. Не думал, что этот листок бумаги изменит всю его жизнь.
23 апреля 1849 года. Раннее утро. В дверь постучали.
— Фёдор Михайлович Достоевский?
— Да.
— Вы арестованы по подозрению в государственной измене.
Обыск длился три часа. Унесли все рукописи, письма, даже записные книжки.
В Петропавловской крепости Фёдора посадили в одиночную камеру. Восемь месяцев следствия. Допросы. Холод. Сырость.
— Признаёте ли вы себя виновным в заговоре против государя?
— Никакого заговора не было. Мы просто говорили...
— Что говорили?
— О литературе. О жизни. О том, что крепостное право несправедливо.
— Этого достаточно для государственной измены.
22 декабря 1849 года. Семёновский плац. Фёдора привели на казнь вместе с другими петрашевцами.
Священник подошёл к каждому:
— Покаялись ли вы в грехах своих?
— В каких грехах, батюшка? — спросил Достоевский. — В том, что хотел людям добра?
— Промолчите лучше, — шепнул священник. — Молитесь.
Палач уже готовил винтовки. Фёдор смотрел в небо — серое, декабрьское, безнадёжное. Думал о незаконченном романе. О том, что так и не успел сказать миру главного.
Барабанная дробь. Команда: «На прицел!»
И вдруг — скачущий всадник с письмом. Помилование. Замена казни каторгой.
— Слава Богу! — закричал кто-то из приговорённых.
Фёдор молчал. Он понял: умер на этом плацу старый Достоевский. А родился новый. Который знает цену каждой минуте жизни.
Омская каторжная тюрьма. Четыре года среди убийц, воров, дезертиров. Кандалы на ногах. Работа от зари до зари.
— Ты чего такой грустный, барин? — спросил сокамерник, каторжанин Орлов.
— Да так... думаю.
— О чём?
— О том, что человек всё выдержит. Даже то, что кажется невыносимым.
— Это верно, — кивнул Орлов. — Человек — живучая тварь. Я вот жену топором зарубил, а всё ещё жив.
— Жалеете?
— Каждый день. Снится она мне... — Орлов замолчал. — А ты за что сидишь, барин?
— За книжки.
— За книжки? — удивился каторжанин. — Что за книжки такие страшные?
— Да обычные. Про то, что все люди равны перед Богом.
— А-а, понятно. Это да, страшно для начальства.
В каторге Фёдор понял: литература — это не игра в красивые слова. Это способ докопаться до самой сути человека. До того, что делает убийцу убийцей, а святого — святым.
По вечерам он тайком записывал разговоры каторжан на клочках бумаги. Каждый рассказ — целая судьба. Каждая судьба — загадка человеческой природы.
Начальник острога как-то поймал его с записями:
— Что это?
— Стихи, ваше благородие. Для души.
— Стихи... — начальник не умел читать. — Смотри, не выдумывай лишнего.
А Достоевский уже знал: когда вернётся, напишет такие книги, что весь мир содрогнётся.
Потому что правда о человеке страшнее любого вымысла.
Семипалатинск, 1854 год. После четырёх лет каторги — солдатская служба. Фёдор жил в съёмной комнатке и медленно привыкал к тому, что его больше не будят в пять утра лязгом кандалов.
Первое письмо брату писал час:
«Миша, я словно заново родился. Каторга научила меня одному — в человеке можно найти всё. И ангела, и дьявола. Иногда в одной душе...»
— Господин Достоевский? — в дверь постучала квартирная хозяйка. — К вам дама.
Вошла женщина лет тридцати. Красивая, но с печальными глазами.
— Мария Дмитриевна Исаева, — представилась она. — Слышала, вы писатель?
— Был когда-то.
— А теперь?
Фёдор пожал плечами:
— Теперь не знаю, кто я.
— Я тоже не знаю, кто я, — сказала Мария. — Может, поэтому и пришла.
***
Мария была замужем за пьяницей-чиновником. Муж пил, она страдала, сын рос без отца.
— Зачем вы ко мне ходите? — спросил Фёдор после месяца знакомства.
— С вами можно говорить, — ответила она. — О книгах, о жизни... Дома я только о деньгах говорю да о том, где муж пропадает.
— А что вы чувствуете ко мне?
Мария долго молчала:
— Жалость.
— Жалость?
— Да. Вы же несчастнее меня. У меня есть сын, есть дом. А у вас что? Солдатская служба и воспоминания о каторге.
Фёдор понял: впервые за годы кто-то жалел его, а не боялся.
***
Когда муж Марии умер, Достоевский сделал ей предложение.
— Фёдор, вы уверены? — спросила она. — Я старше вас, у меня ребёнок, нет приданого...
— Уверен.
— А если вас переведут в другой город?
— Возьму с собой.
— А если разлюбите?
— Не разлюблю.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что четыре года на каторге научили меня ценить всё настоящее. А вы — настоящая.
***
Но семейное счастье дались тяжело. Мария оказалась истеричной, ревнивой. А у Фёдора случился первый приступ эпилепсии.
— Что с вами? — кричала жена, когда он корчился на полу в конвульсиях.
— Не знаю... — выдавливал он, приходя в себя. — Что-то... в голове...
— Вы же не сумасшедший?
— Нет. Просто болен.
— А если это наследственное? Если у наших детей...л
— У нас не будет детей, — сказал Фёдор тихо.
— Почему?
— Потому что каторга забрала у меня эту способность тоже.
Мария заплакала. А он понял: жизнь продолжает испытывать его на прочность.
***
1859 год. Разрешение вернуться в Петербург. Фёдор входил в родной город, как в сон. Всё изменилось — и он, и город.
— Федя! — кинулся к нему брат Михаил. — Боже, как ты постарел...
— Зато поумнел, — усмехнулся Достоевский. — Теперь я знаю, о чём писать.
— О каторге?
— О людях. Настоящих людях. Не героях из романтических романов, а живых, грешных, страдающих.
— Публика такое читать будет?
— Будет. Потому что узнает себя.
***
Первый роман после каторги — «Униженные и оскорблённые». Критики встретили прохладно:
— Достоевский пишет слишком мрачно...
— Зачем такие тяжёлые сюжеты?
— Читатели хотят развлечения, а не проповеди...
Но читатели думали иначе. Письма шли мешками:
«Спасибо вам за то, что показали — мы не одиноки в своих страданиях...»
«Читаю и плачу. Неужели кто-то понимает, каково это — быть никем?»
«Ваши герои — это мы. Простые, обычные, но живые люди...»
Фёдор понял: он нашёл свою дорогу. Дорогу к человеческому сердцу.
1864 год. Мария умирала от чахотки. Фёдор сидел у её постели и держал её руку.
— Прости меня, — прошептала она.
— За что?
— За то, что не смогла дать тебе счастья.
— Ты дала мне понимание, — ответил он. — Понимание того, как страдает женщина.
— А что будешь делать теперь?
— Писать. О тебе тоже напишу.
— Не делай меня лучше, чем я была.
— Не буду. Напишу правду.
После похорон он остался один. В пустой квартире, среди её вещей, с горой долгов и больной душой.
— Хотите поехать в Европу? — предложила ему Аполлинария Суслова. — Я как раз собираюсь в Париж.
Полина была молодая, красивая, умная. И совершенно не понимала, что такое жалость.
— Зачем мне Европа?
— Затем, что вам нужно забыть. А я могу помочь забыть.
Он поехал. И понял, что попал из одного ада в другой.
Висбаден. Игорный дом. Фёдор стоял у рулеточного стола, сжимая в руке последние франки.
— На красное, — сказал он крупье.
Шарик крутился, замедлялся... Чёрное.
— Фёдор, идёмте, — дёргала его за рукав Полина. — Вы всё проиграли.
— Не всё. У меня есть ещё часы...
— Часы? Это же единственное, что у вас осталось от отца!
— У меня есть система, — бормотал он. — Я почти разгадал закономерность...
— Никакой системы нет! Это болезнь!
Но он уже закладывал часы. И проигрывал. И занимал у Полины. И снова проигрывал.
— Я не могу больше на это смотреть, — сказала Аполлинария в отеле. — Вы превращаетесь в животное.
— А что я ещё могу делать? — огрызнулся Фёдор. — Жена умерла, денег нет, долги душат...
— Можете писать.
— На что? На чём? У меня нет даже бумаги!
— Тогда зачем вы живёте?
Фёдор посмотрел на неё долго и печально:
— Не знаю, Полина. Честное слово, не знаю.
Она собрала чемодан и уехала. Оставила только записку: «Ищите ответ на этот вопрос в своих книгах».
Санкт-Петербург, 1865 год. Возвращение было унизительным. Без денег, без вещей, с новыми долгами.
Брат Михаил встретил мрачно:
— Федя, издательство рушится. Нет денег даже на зарплату сотрудникам.
— А подписчики?
— Разбегаются. Говорят, что мы печатаем слишком тяжёлые вещи.
— Значит, надо написать что-то лёгкое.
— Что например?
— Детектив. Про убийство. Публика это любит.
— Сумеешь?
— А что тут сложного? Взял топор, убил старуху, спрятал деньги...
— И что дальше?
Фёдор задумался:
— А дальше... дальше начинается самое интересное. Что происходит с душой убийцы?
«Преступление и наказание» писалось, как в лихорадке. Фёдор работал по шестнадцать часов в день, забывая есть и спать.
— Что с вами? — спрашивала домработница. — Вы сами на покойника похожи.
— Я живу жизнью своего героя, — отвечал он. — Убиваю вместе с ним и мучаюсь вместе с ним.
— А зачем так себя терзать?
— Чтобы понять: можно ли переступить через кровь ради идеи. И что будет с человеком после.
Роман публиковался по частям в «Русском вестнике». Успех был оглушительным.
«Это не литература, — писали критики, — это диагноз эпохи».
«Достоевский заглянул в самые тёмные уголки человеческой души».
«После этой книги нельзя жить, как прежде».
Но успех не принёс денег. Издатели обманывали, читатели восхищались, но платить по долгам было нечем.
— Фёдор Михайлович, — сказал кредитор, — даю ещё месяц. А то придётся описывать имущество.
— Какое имущество? — горько усмехнулся Достоевский. — Письменный стол да чернильница?
— Ну тогда... тюрьма.
— Уже был. Переживу.
Но тут случилось чудо. К нему пришла девушка-стенографистка и предложила помощь.
— Как вас зовут? — спросил Фёдор.
— Анна Сниткина.
— А фамилия ваша что означает?
— Не знаю. А почему спрашиваете?
— Потому что у меня чувство, будто вы пришли сюда неспроста. Будто судьба послала.
И он оказался прав.
— Садитесь, Анна Григорьевна, — Фёдор указал на стул рядом с письменным столом. — Работать будем так: я диктую, вы записываете. Но предупреждаю — у меня странная манера...
— Какая?
— Хожу по комнате, думаю вслух, возвращаюсь к уже сказанному. Не запутаетесь?
Анна достала стенографические принадлежности:
— Попробуем.
Он начал диктовать роман об игроке. О том самом пороке, который едва не погубил его самого.
— Алексей Иванович подошёл к рулеточному столу... нет, зачеркните. Он стоял у стола и думал... тоже нет. Он уже не думал, он горел...
— Фёдор Михайлович, — осторожно сказала Анна, — а что если написать проще: "Рулетка звала"?
Он остановился посреди комнаты:
— Звала... да, именно звала. Как вы это поняли?
— Видела в ваших глазах. Когда вы рассказывали про игру.
— И что видели?
— Боль. И тоску по тому времени, когда боли не было.
Продолжение.