Тридцать лет она гладила ему рубашки. А он в день их юбилея сбежал — чинить чужую трубу.
Елена стояла посреди кухни и смотрела на часы. Без пятнадцати девять вечера. Завтра — тридцать лет совместной жизни. Жемчужная свадьба.
Она провела рукой по новой скатерти — бежевой, с серебристой вышивкой, за которую в магазине содрали как за крыло от самолёта. Торт заказан у кондитера, который печёт для приёмов в мэрии. Гости приглашены. Всё готово.
Всё, кроме мужа.
— Серёж! — крикнула она в сторону гостиной. — Ты костюм мерил? Брюки в поясе тесноваты будут, ты за зиму округлился.
Из комнаты — тишина. Потом невнятное мычание.
Лена вытерла руки о полотенце и заглянула в комнату. Сергей сидел на диване, вцепившись в телефон. Палец нервно дёргался над экраном. Увидев жену, он дёрнулся так, словно его застукали за чем-то постыдным.
— Ты чего такой? — спросила Лена, прислонившись к дверному косяку. — На работе что-то случилось?
— Да нет, Лен, всё нормально. — Он убрал телефон в карман. — Просто Петрович звонил. Там с поставками проблема, фура застряла.
— Какая фура в пятницу вечером? Ты же сам говорил, что логисты до понедельника отдыхают.
— Ну... срочная. Внеплановая.
Он встал, прошёлся по комнате, поправил и без того ровные шторы. Лена смотрела на него, и где-то под рёбрами начало неприятно тянуть. Тридцать лет вместе — она его насквозь видит. Когда врёт, у него левое ухо краснеет. Вот и сейчас — алеет, хоть спичку зажигай.
— Мне нужно отъехать, — выпалил Сергей, не глядя ей в глаза. — На часок. Помочь ребятам разобраться с документами.
— Сейчас? Девятый час. Завтра гости с утра.
— Я быстро! — Он уже натягивал пиджак, путаясь в рукавах. — Ты пока... ну, салатами займись. Я мигом.
Дверь хлопнула.
Лена подошла к окну. Машина мужа рванула с места так, словно за ним гнались.
«Не фура это, — подумала она, глядя на красные огоньки, исчезающие за поворотом. — Ох, не фура».
Утро началось с суеты. Лена металась между плитой и холодильником: нарезка, тарталетки, заливное. Сергей вернулся вчера за полночь, буркнул что-то невразумительное и завалился спать. С утра ходил пришибленный, глаза прятал.
Звонок в дверь застал её с ножом в руке.
На пороге стояла Люда — подруга ещё с института. Та самая Люда, которая всегда всё знала про всех, иногда даже раньше, чем это случалось.
— Привет, юбилярша! — Люда сунула ей букет хризантем. — Где твой муж?
— В магазин побежал за хлебом.
— Хорошо. — Люда прошла на кухню и села, не снимая пальто. — Значит, поговорим без него.
Что-то в её голосе заставило Лену похолодеть.
— Что случилось?
— Лен... — Люда помолчала. — Я вчера твоего Серёжу видела. В торговом центре.
— Ну да, он говорил, что по работе...
— В ювелирном отделе он был, Лена. — Люда посмотрела ей прямо в глаза. — И не один.
Пауза.
— С кем?
— Помнишь Нину Горелову? С параллельного класса, на встрече выпускников три месяца назад объявилась. Худая такая, всё жаловалась, что жизнь не сложилась.
— Помню. — Лена медленно опустилась на стул. — Она ещё в обморок падала, говорила — от недоедания.
— Она самая. Твой Сергей ей цепочку выбирал. Золотую. Потом они в кафе сидели, он её за руку держал, она плакала ему в салфетку.
Встреча выпускников. Точно. Сергей тогда вернулся какой-то взбудораженный. Всё повторял: «Как жизнь людей ломает, надо помогать друг другу». Лена думала — философствует. А он, выходит, уже тогда...
— Ты уверена, Люд?
— Ленка, я в новых очках как снайпер вижу. Это был он. И смотрел на неё так... знаешь, как мальчишка, который котёнка бездомного подобрал. Весь из себя спаситель.
Сергей вернулся через полчаса. Весёлый, с батоном под мышкой.
— Ну что, мать, готово всё? Скоро гости!
Лена стояла посреди комнаты. Руки скрещены на груди. Взгляд — как январский лёд.
— Серёжа. Покажи мне чек.
— Какой чек? — Он замер.
— Из ювелирного. Вчерашний.
Несколько секунд он молчал. Потом его лицо изменилось — ушла вина, появилось что-то похожее на вызов.
— Ну да, — сказал он. — Покупал. И что? Человеку плохо, Лен. У Нины жизнь рухнула. Муж бросил, с работы уволили, долги, коллекторы. Она совсем одна.
— А мы, значит, не одни? Мы — вдвоём? — Лена обвела рукой комнату. — Я пять лет на двух работах вкалывала, чтобы ипотеку закрыть. Мы на море раз в три года ездим. Это ты называешь «жируем»?
— Ты не понимаешь! — Сергей повысил голос. — У Нины душа тонкая. Она не приспособлена к этому миру. Ей нужна поддержка. А ты... ты сама как танк. Тебе ничего не нужно, ты всё сама.
— Ах вот как. — Лена почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не со звоном — с тихим щелчком. — Я — танк. А она — орхидея. И давно ты её... поливаешь?
— Я помогаю ей два месяца, — отчеканил он. — Да, оплатил ей комнату. Да, продукты возил. Потому что она голодала. Ты бы видела её глаза, Лен. Там столько боли...
— За два месяца ты потратил на чужую женщину столько, сколько стоит шуба, о которой я мечтала три года.
— Вечно ты про деньги! — взорвался Сергей. — А там — благодарность! Там на меня смотрят как на человека!
В этот момент зазвонил его телефон. Какая-то незнакомая мелодия — нежная, лирическая.
Сергей схватил трубку, глянул на экран. И лицо его вытянулось.
— Да, Ниночка? Что? Господи... Держись, я сейчас!
Он сунул телефон в карман.
— У неё трубу прорвало. Топит соседей. Она в истерике.
— Серёжа. — Лена шагнула к нему. — Через час придут гости. Наши дети. Внуки. Тридцать лет, Серёжа.
— Да подождут твои гости! — Он уже обувался. — Там человек тонет!
— Если ты сейчас уйдёшь — можешь не возвращаться.
Он замер на секунду. Потом махнул рукой:
— Вечно ты драматизируешь. Вернусь, куда я денусь.
Дверь хлопнула.
Лена осталась одна.
Тикали часы. На столе красовались оливье, заливное, мясная нарезка, которую она полчаса выкладывала узором. Всё это теперь казалось декорацией к спектаклю, из которого сбежал главный актёр.
Первым явился курьер с тортом.
— Принимайте, красавица! Куда нести?
— На стол, — ответила она пустым голосом.
Курьер посмотрел на неё, замялся, но промолчал.
Потом пришли дети. Сын Артём с женой Мариной, дочь Оля с мужем. Внуки — шестилетний Данька и четырёхлетняя Соня — сразу побежали к торту.
— А где папа? — спросила Оля, оглядываясь.
— Уехал. По срочному делу.
Артём и Оля переглянулись.
Вечер прошёл как в тумане. Лена улыбалась, принимала тосты, отвечала невпопад. Гости чувствовали неладное, но тактично молчали. Люда сидела рядом, подливала ей морс и шептала: «Держись, Ленка. Не при людях».
Сергей не вернулся ни через час, ни через два. Телефон не отвечал.
Когда последние гости разошлись, когда дети увезли сонных внуков, когда Люда обняла её на прощание — Лена села на диван в своём нарядном платье и уставилась на гору грязной посуды.
Впервые в жизни ей было всё равно.
Он пришёл утром.
Помятый. С запахом дешёвых духов и алкоголя. Видимо, «прорыв трубы» праздновали до утра.
Лена сидела на кухне с чашкой остывшего кофе.
— Ленусь, — он попытался улыбнуться. — Ну что ты? Там реально потоп был, соседи снизу скандалили, пришлось разруливать. Уснул у неё на кресле, сил не было ехать.
Лена молчала.
— Ну Лен! Не изменял я тебе, клянусь! Просто не мог бросить человека в истерике.
— Чемодан в коридоре, — сказала она.
— Что?
— Твои вещи. Собраны.
Он не поверил.
— Лен, ты что? Из-за одной ночёвки — тридцать лет псу под хвост?
— Не из-за ночёвки. — Она подняла на него глаза. — Из-за того, что вчера я просила тебя остаться. Это был наш день. Наши дети приехали. А ты выбрал чужую женщину.
— Она не чужая! Она... она...
— Вот именно. — Лена встала. — Она тебе не чужая. А я, выходит, стала. Иди к ней, Серёжа. Буду чинить ей крыша, трубы, жизнь. Ты ведь теперь спаситель.
— Ну и уйду! — вдруг взвился он, хватая чемодан. — Пожалеешь! Кому ты нужна в пятьдесят лет? Одна в пустой квартире? А там меня ценят!
— Ключи на тумбочку.
Он швырнул ключи и вышел.
Дверь закрылась — на этот раз навсегда.
Странно, но слёз не было.
Было чувство, будто с плеч сняли рюкзак, который она тащила годами, думая, что это её судьба.
Она набрала номер.
— Люд? Не разбудила?
— Какой сон, я всю ночь думала о тебе. Что случилось?
— Он ушёл. Я выгнала.
Пауза.
— Правильно сделала, — сказала Люда. — Слушай. Торт ведь остался? Тот самый, дорогущий?
— Почти целый.
— Ставь чайник. Я через двадцать минут буду. И знаешь что? У меня путёвка горит в санаторий, в Кисловодск. На двоих. Муж мой отказался, у него рыбалка важнее. Поедем?
Лена посмотрела в окно. Шёл снег, засыпая следы от машины Сергея.
— Поедем, Люд. Только давай договоримся — никаких мужчин. Отдыхать будем.
Она нажала отбой.
И улыбнулась. Впервые за последние месяцы — по-настоящему.
Да, тридцать лет жалко. Да, обидно до слёз, которые потом всё-таки придут — ночью, в подушку. Но лучше честный конец, чем бесконечное враньё.
А торт и правда оказался вкусным.
Через полчаса они с Людой сидели на кухне. Торт таял на языке, чай дымился в чашках.
— Он ведь вернётся, — сказала Лена. — Через месяц-два. Когда деньги закончатся и романтика выветрится.
— А ты?
— А я закрою дверь на цепочку. И скажу, что здесь больше не подают. Ни ужинов, ни жалости, ни вторых шансов.
Они чокнулись чашками.
За окном всё шёл снег. Чистый, белый, заметающий следы.
Новая жизнь начиналась не с понедельника и не с Нового года. Она начиналась прямо сейчас — с куска хорошего торта и честного разговора с подругой.
И это было правильно.
А Сергей сидел в машине у облезлого подъезда. В чемодане — скомканные вещи. На карте — пять тысяч до зарплаты. Из окна третьего этажа доносился запах жареного лука и кошек.
Он вдруг вспомнил, что у Нины диван продавленный и скрипит. Что она вчера между слезами намекала на новые сапоги — «старые протекают, как моя жизнь». Что завтра она попросит денег на свет и воду. И послезавтра тоже.
Эйфория спасителя прошла.
Осталась только ноющая пустота и понимание, что дороги назад больше нет. Там, за спиной, остались тёплый дом, вкусный ужин и женщина, которая знала его тридцать лет. А впереди была чужая сырая комната, чужие проблемы и роль, которую он сам себе назначил, но которую уже не хотел играть.
Он заглушил мотор и поплёлся к подъезду.
Героизм оказался дорогим удовольствием. И очень неудобным в быту.
А Лена резала торт.
Куски получались ровные, аккуратные, один к одному.
Как и её новая жизнь — без иллюзий, без вранья, без чужих ожиданий.
Горьковато? Да.
Но сахар в сахарнице ещё есть. На её век хватит.