рассказ. Глава 4.
Знойное воскресное утро застыло над деревней, будто и сама природа затаила дыхание перед таинством.
В маленькой, пропахшей ладаном и воском церкви, под низкими, тёмными сводами, собралась вся семья Ляховых.
Воздух был густ от запаха потных тел, восковых свечей и цветущей за окном липы.
Ребёнка крестили все вместе.
Вода в купели звенела, как хрусталь, когда священник троекратно окунал младенца, и тот заходился тонким, жалобным плачем, нарушая торжественную тишину.
Бабки в платочках шептали молитвы, а кумовья, с серьёзными лицами, держали свечи, с которых на пол капали тягучие капли.
Есения стояла рядом, бледная, неотрывно глядя на маленькое личико своего сына.
Она была как свеча — прямая, тонкая и холодная.
Руки её, обычно ловкие и работящие, безвольно висели вдоль тела.
Она не протянула их, чтобы взять сына после обряда, когда бабка-повитуха, укутав младенца в крыжму, обошла всех с ним.
Она лишь кивнула, отступив на шаг в тень колонны. Её взгляд был прозрачен и пуст, будто смотрела она сквозь стены туда, где течёт быстрая река и плачут ивы.
Мать Глафира сразу заметила эту отстранённость.
Её материнское сердце, ждавшее слёз умиления и радости от невестки, сжалось от тревоги.
Она украдкой толкнула локтем мужа, Силантия.
Старик, строгий и молчаливый, лишь нахмурил седые брови, наблюдая, как Есения, будто чужая, стоит в стороне от своего же дитя.
Они переглянулись — в этом молчаливом взгляде была общая, ещё не оформленная тревога: «Что с ней? Почему не тянется к ребёнку? Не мать, а посторонняя».
Эта холодная стена между матерью и младенцем казалась им неправильной, противоестественной, и от этого было не по себе.
Их тревога, увы, была не беспочвенна.
Пётр, их сын, работяга с мельницы, бывало, приходил домой не таким, каким уходил.
Не усталым от честного труда, а пьяным, смурным, с тучей в очах.
И тогда в избе поднимался шум. Грубый голос, тяжёлые шаги, звон разбитой посуды.
Он поднимал руку на жену, а слова, что сыпались из его перекошенного рта, были острее и больнее любой пощечины.
— Знал бы, никогда не взял в жены такую! — гремело под низкими потолками. — Фарфоровая кукла немая! Взгляда живого нет! Холодину, а не женщину в дом принёс!
Унижения лились рекой.
Он корил её за молчание, за холодность, за то, что «как мёртвая» в постели.
Маленький сын, испуганный грохотом и криками, начинал хныкать в зыбке, и этот плач, казалось, ещё больше бесил Петра.
Часто мать Глафира, прикрыв уши от воплей, бросалась между ними, как наседка, раскинув свой поношенный фартук.
Она заслоняла собой Есению, принимая на себя гневные взоры и брань сына.
— Петька, опомнись! Дитя пугаешь! Да ты с ума сошёл!
Но её слова тонули в хмельном угаре.
Есения же в такие минуты молчала, стиснув зубы до боли, глядя в угол, где ползла трещина по бревну. Её молчание злило Петра ещё больше.
В эти трудные дни частой гостьей в доме была Лилия, сестра Есении.
Она приходила, якобы проведать, поддержать, но в её глазах, быстрых и цепких, светилось странное оживление.
Усаживаясь на лавку с чашкой чая, она жадно ловила каждое слово перебранки, каждый сдавленный вздох Есении.
Когда голоса начинали греметь, она не пыталась вмешаться или увести сестру, а лишь притихала, широко раскрыв глаза, будто наблюдала за захватывающим действом.
В душе её тайно шевелилось тёмное, стыдное чувство — радость от того, что у гордой и красивой сестры такая несладкая жизнь. «Вот и не задирай носа, — думала она, — всем достаётся своя доля».
И её собственные невзгоды на фоне сестриных ссор казались мелкими и незначительными.
Видя, что дела в молодой семье катятся под откос, а Есения день ото дня становится призрачнее и холоднее, Глафира не выдержала.
Однажды вечером, когда Петр ушёл на мельницу, а Есения, убаюкав ребёнка, сидела, уставясь в одну точку, мать налила себе и невестке по кружке молока и заговорила.
Она выведала у Есении не всё, но достаточно, чтобы сердце её облилось кровью.
На следующее утро, с тяжёлым вздохом, она взяла бумагу, чернила и перо.
Рука дрожала, буквы выходили корявыми, но смысл был ясен.
Она написала старшему сыну, Павлу, на службу в казаки. Описала всё как есть: живут плохо, Петр пьёт и тиранит жену, бьёт её, оскорбляет, а Есения с ребёнком словно в забытьи, холодная и отстранённая.
«Приезжай, сынок, — умоляла она в конце письма, — авось брата вразумишь. А то беда будет».
Переживания Павла начались ещё до этого письма — смутные, тревожные догадки жили в нём с той самой встречи у реки.
Но теперь, получив материнские строки, всё обрело чёткость и ужасающие детали .
Он читал и перечитывал, и с каждой строчкой в его душе поднималась буря.
Он был казацки зол — праведно и беспощадно. Любил ли он брата? Да, конечно.
Вспоминал его мальчишкой, весёлым и озорным.
Но эта любовь сейчас сталкивалась с чем-то чёрным, с гневом и жгучим стыдом.
Как можно поднимать руку на женщину? На свою жену, мать своего ребёнка?
Это было против всех его понятий о чести, долге, мужской силе, которая должна защищать, а не калечить.
И больше всего, глубже гнева на брата, в нём клокотала яростная, бессильная жалость к Есении.
Он видел её перед глазами — ту самую, с зелёными глазами у реки, тихую и гордую.
И представлял, как эта гордость и тишина разбиваются о грубый кулак и пьяную брань.
Ему дико, до боли в груди, хотелось её защитить.
Встать между ней и Петром, как крепкая стена, остановить поднятую руку, заставить брата замолчать.
Он мысленно уже собирался в дорогу, строил речь, которую скажет Петру.
Любовь к брату не исчезла, но она требовала теперь не слепого прощения, а суровой правды и исправления. «Добьюсь отпуска, приеду, — дал он себе слово, сжимая кулаки. — Не позволю».
Первая прогулка Есении случилась в один из тех редких дней, когда Петр ушёл на дальний покос и должен был ночевать в поле.
Впервые после родов она вышла за калитку не по хозяйству, а просто так, куда глаза глядят.
Тяжёлая, неуклюжая, она побрела по знакомой тропинке к реке.
Красота летнего дня обрушилась на неё с неожиданной силой и жестокостью: небо было синим-синим, в траве стрекотали кузнечики, над полем пел жаворонок, заливаясь серебряной трелью.
Но эта красота не радовала, а лишь сильнее раскалывала душу. Она чувствовала себя чуждой этому миру, этому солнцу, этому пению.
Грусть и тоска, копившиеся месяцами, подступили к горлу горячим комом.
Подойдя к крутому, обрывистому берегу, глядя на медленное, вечное течение воды, Есения не выдержала — тихие, горькие слёзы покатились по её щекам, сливаясь с потом усталости и отчаяния.
— Чего, милая, ревёшь? Аль солнышко в глазу?
Её вздрогнувшее плечо коснулась твёрдая, мозолистая рука.
Рядом стоял дед Макар, сосед, приехавший попоить своего коня. Старый, как дуб, весь в морщинах, но с ясными, добрыми глазами, которые видели не поверхность, а самую суть.
— Не скрывай, вижу всё, — сказал он мягко, глядя туда же, на воду. —
Тяжело тебе с ним. С Петром-то. Зверь он, когда напьётся, знаю я его нрав. Бабка моя, Марфа, тоже примечает. Словно тень ходишь, вся в себе.
Есения молчала, с трудом сдерживая рыдания, лишь кивала, не в силах вымолвить слово.
— Ты не пропадай, — продолжал дед, поглаживая гриву коня. — Заходи к нам с бабкой. Чаю попьём, поговорим, пирожком угостим. Нам, старикам, веселее, и тебе, гляди, полегчает. И мальца своего бери. Он-то ни в чём не виноват. Кровь от крови твоей, плоть от плоти. Грех на нём материнской ласки лишать.
Он сказал это просто, без пафоса, и в этих простых словах было больше тепла, понимания и простой человеческой доброты, чем она слышала за все последние месяцы.
Конь фыркнул, и звук этот был таким земным, таким живым.
— Спасибо, дедка, — прошептала она, вытирая лицо краем платка, и впервые за долгое время в её сжатой груди что-то дрогнуло, отозвалось слабым, почти угасшим теплом.
Но это тепло было недолгим. Возвращаясь в дом, она снова натягивала на себя привычную, ледяную маску.
И когда маленький сын, Миша, начинал хныкать, требуя грудь, Есения подходила к зыбке с таким выражением лица, будто шла на казнь.
Она брала его на руки, нехотя, почти с отвращением, прижимала к себе. Но взгляд её был обращён в окно, в стену, куда угодно, только не на это тёплое, доверчивое существо.
Она кормила его механически, стиснув зубы, стараясь не чувствовать его запаха, не слышать его сосания, не встречаться с его неосознанным ещё взглядом.
Она не могла. В нём было слишком много от Петра — в чертах, в упрямом вздёрнутом носике, в самой своей природе, которая требовала от неё жизни и любви, когда внутри неё была лишь мёртвая пустота и холод.
А Петр, возвращаясь домой, требовал своего.
Не только еды и чистоты. Он требовал внимания, заботы, ласки. Ему, уставшему от тяжёлой работы на мельнице, хотелось домашнего тепла, уюта, жениного участия.
Он хотел, чтобы его встречали улыбкой, чтобы о нём заботились, чтобы жена смотрела на него с любовью или хотя бы с простой человеческой нежностью.
Но вместо этого он встречал молчаливую, холодную статую, которая выполняла обязанности по дому с мёртвой точностью автомата.
— Что ты как немая? — ворчал он за ужином. — Слово сказать не можешь? Я ж тебе муж, или забыла?
Он пытался приласкать её грубо, по-своему, обнять за талию, но она замирала в его объятиях, как деревянная, и он отталкивал её с брезгливостью.
— Ласки от тебя, как от козла молока! — кричал он в сердцах. — Живая ли ты?
Его требования, смешанные с обидой и злостью, разбивались о её ледяное молчание, и от этого он зверел ещё больше, запуская порочный круг: его грубость рождала её отторжение, её отторжение разжигало его гнев.
И так по кругу, день за днём, в доме, где пахло хлебом, молоком и несчастьем.
В избе Ляховых поселился незримый, но ощутимый жилец — тяжёлое, гнетущее молчание, прерываемое лишь плачем младенца и резкими окриками Петра. Силантий и Глафира, измученные этой вечной натянутостью, решили вмешаться. Они не могли смотреть, как рушится семья их сына, как в их же стенах разворачивается тихая драма.
Их попытки примирить были неловкими, исходившими из старого, патриархального уклада.
Силантий, сидя вечером у печи и начиная свою трубку, ворчал, обращаясь больше к воздуху, чем к конкретному слушателю:
— Мужик — голова, баба — шея. Куда голова, туда и шея повернётся.
Петро наш — добытчик, кормилец. Усталый приходит, а дома — не приведи Господи, баня, да не та. Жена должна мужа беречь, угождать.
Огонь в печи поддерживать да и в сердце тоже.
Он бубнил это, не глядя ни на Петра, хмуро точащего нож, ни на Есению, беззвучно шмыгающую ухватом в печи.
Глафира действовала мягче, но суть её наставлений была той же.
Под предлогом помочь с ребёнком, она уводила Есению в сени или на лавку у крыльца и, понизив голос, говорила:
— Детка, надо уступать. Мужик он как дитя малое — вспыльчивый, сам не свой, когда устал.
Ты ему слово ласковое, ты ему угли в печи раздуй, похлебку погорячей. Он и оттает. Нельзя ему поперёк.
Он хозяин. Слушаться его надо, во всём потворствовать.
Терпение, милая, терпение — всё перетёрпится.
Она гладила Есению по руке, а та слушала, опустив глаза, и в её молчании была такая бездна отчуждения, что у Глафиры сжималось сердце. Она видела, что слова её падают в пустоту, словно камешки в глубокий, тёмный колодец.
А в глубине того колодца, в душе Есении, клокотало одно-единственное, всепоглощающее чувство — презрение.
Она презирала Петра всей силой своей оскорблённой души. За тот ужас на мокром песке, что навсегда разделил её жизнь на «до» и «после».
За его грубые, вонючие от самогона лапы. За тупую, животную силу, которую он применял к ней.
За его слова, которые резали больнее ножа. Она презирала его самодовольство, его похабные шутки с мужиками на лавке, его примитивную радость от еды и выпивки.
Он был для неё не мужем, а насильником, тюремщиком, живым воплощением всего грязного и жестокого, что может быть в мире.
Каждый его взгляд, каждое прикосновение вызывало в ней холодную волну отвращения.
И это презрение распространялось, увы, и на маленького Мишу.
Петр не брал сына на руки ни разу. Для него этот пищащий свёрток был не продолжением рода, не сыном, а скорее досадным и не совсем понятным приложением к жене, которую он тоже не мог до конца понять.
Ребёнок мешался под ногами, кричал по ночам, отнимал у Есении время, которое та, по его мнению, должна была посвящать ему.
Он брезгливо морщился, когда мать или Есения подносили младенца поближе.
— Уберите эту цыплятину, — бурчал он. — Чего ко мне с ним лезете? Бабье дело.
Сын был ему не важен. Важны были свои мужицкие дела: мельница, выпивка, плотничьи поделки, внимание других женщин.
Тем временем на мельнице, в густом, сладковатом воздухе, пропитанном мучной пылью, разыгрывалась другая драма.
Лилия нашла повод зайти — то принести Петру обед от матери, то просто «мимо шла».
Мучная пыль оседала на её ресницах и тёмных волосах, делая её призрачной, неотмирной.
А в глазах горел такой неприкрытый, обжигающий огонь обожания и готовности, что даже Петр, не склонный к тонким чувствам, не мог его не заметить.
Однажды, когда жернова гудели особенно монотонно, заглушая любой стыд, она подошла к нему вплотную.
Не сказала ни слова.
Просто взяла его замурзанную мукой руку и прижала к своей горячей щеке.
А потом подняла на него влажный, умоляющий взгляд.
— Петька… Я без тебя… я с ума схожу…
Он, уставший, злой на весь белый свет и особенно на свою ледяную жену, увидел в ней простое, понятное утешение.
Здесь не было холодного молчания, не было отторжения. Была жаркая, безрассудная отдача.
Он не стал церемониться.
Грубо, почти по-хозяйски, отвёл её в дальний, заваленный мешками угол, где на старом кожухе от жерновов пахло овсом и мышами.
Лилия не сопротивлялась. Она сама отдалась ему — порывисто, страстно, со слезами на глазах, шепча его имя.
Для неё это была вершина любви, жертва, доказательство. Для него — лишь удобный, доступный способ удовлетворить свою похоть и уязвлённое самолюбие.
В гуле мельницы потонули её вздохи и его тяжёлое дыхание. Мучная пыль, как пепел, оседала на их телах, смешиваясь с потом, отмечая грех.
Есения, однажды не выдержав очередного вечера с попрёками, побоями и пьяными криками, собралась с духом. Завернув в одеяльце спящего Мишу, она, озираясь, словно преступница, выскользнула из дому и направилась к краю деревни, к низкой, покосившейся избушке деда Макара и бабки Марфы.
Старики встретили её без лишних слов, будто ждали.
Бабка Марфа, сухонькая, быстрая, как птичка, тут же забрала ребёнка, заворковала над ним, уложила спать на печке.
Дед Макар махнул головой к столу:
— Садись, касатка. Чайку с малиной поставлю, он нервы успокаивает.
И когда зазвенел самовар, а в горнице запахло сушёными травами и тёплым деревом, в Есении что-то надломилось.
Слёзы, которые она так долго держала в себе, хлынули потоком. Она плакалась, тихо, срывающимся голосом, рассказывая не всё, но самое главное: про вечный страх, про холод в душе, про то, что не может полюбить сына, в котором видит черты ненавистного отца.
— Жить не хочется, дедушка, — выдохнула она, и это была страшная, откровенная правда.
Дед Макар слушал, не перебивая, качая своей седой головой.
— Грех на нём, на Петре, великий, — сказал он наконец, твёрдо.
— А твой грех — перед дитятком. Он-то чист. Ты сильная, вижу я. Сильнее, чем сама думаешь. Держись. Для сына держись. Приходи к нам, когда вовсе тошно станет. Мы тут, рядом.
Возвращалась она с ощущением, будто с души сняли тонкую, острую стружку боли. Не легче, но хоть не одна. Это чувство было недолгим.
Через несколько дней в дом Ляховых прискакал верховой из станицы. Он привёз письмо от Павла.
Силантий, волнуясь, распечатал его, водя пальцем по строчкам.
И прочёл вслух, чтобы слышали все, включая мрачно прислонившегося к притолоке Петра:
«…Шлю вам низкий поклон. По милости начальства получаю краткосрочную побывку. Буду дома, думаю, через две-три недели, как только сменюсь. Соскучился по дому. Ваш сын и брат, Павел…»
Весть ударила, как обухом. Петра письмо словно обожгло.
Он выпрямился, лицо его потемнело. Приезд брата, его осуждающего, всё понимающего взгляда, его молчаливого авторитета — всё это грозило разрушить тот шаткий, уродливый мирок, который он выстроил.
В его глазах мелькнуло что-то вроде страха, быстро сменившегося злостью.
А Есения, услышав, замерла. В её замёрзшем сердце что-то дрогнуло — слабый, почти забытый импульс.
Павел. Тот, кто видел её у реки до. Тот, чей взгляд был полон тихого понимания, а не грубого желания. Приезд его был как луч света в тёмном подполье — он не обещал спасения, но сулил хоть мгновение иного воздуха.
Эта весть быстро облетела деревню. И Лилия, сгорая от ревности, злости и чувства собственной унизительной роли, вломилась к сестре, едва та осталась одна.
Глаза её горели, на щеках горели красные пятна.
— Довольна? — выпалила она, не здороваясь. — Петьку моего совсем забрала? На себя всю его вниманье обратила, что он на меня и смотреть не хочет?
Есения, пеленавшая Мишу, медленно подняла на неё глаза. Взгляд её был пуст и холоден.
— Что ты мелешь, Лиля?
— А то, что ты его приворожила чем! — шипела сестра. — Сперва отбила, теперь дома ледышкой прикидываешься, а он из-за тебя… из-за тебя…
Она не договорила про мельницу, но и так всё было ясно.
— Мой Петр? — Есения произнесла это так тихо и с такой ледяной, беспощадной ясностью, что Лилия отшатнулась.
— Он мне не муж. Он мне палач. И если он тебе так дорог — забирай его, он на цепи не сидит. Только не приписывай мне того, чего нет. Мне он противен.
Эти слова, сказанные с абсолютным, не вызывающим сомнений презрением, ошеломили Лилию больше, чем крик.
Она увидела в глазах сестры ту самую бездну отчуждения и поняла, что та не лжёт.
Но это понимание не принесло облегчения, лишь добавило горечи. Её «победа» на мельнице была пирровой — она отдалась человеку, которого её сестра презирала как грязь. Сдавшись, Лилия выбежала из избы, а Есения снова опустила глаза на сына, и в её взгляде, как всегда, не было ни материнской нежности, лишь тяжёлая, усталая отрешённость.
Гроза в доме Ляховых лишь сгущалась, и приезд Павла должен был стать той искрой, от которой могло вспыхнуть всё.
. Продолжение следует....
Глава 5