Бабушкины серьги с рубинами лежали в бархатной коробочке уже сорок лет. Галина Петровна берегла их на чёрный день. Она не знала, что этот день наступит из-за колбасы.
В супермаркете «Пятёрочка» Галина Петровна всегда двигалась по одной и той же траектории, отработанной годами. Сначала — к отделу с молочкой, где она, прищурившись, выискивала жёлтые ценники на кефир для себя, а потом — резкий поворот к полкам с элитными сырами. Здесь её рука, привыкшая экономить на спичках, не дрожала. В корзину летел кусок пармезана, маленькая, но увесистая упаковка камамбера и обязательно — нарезка сырокопчёной колбасы, той самой, что блестела жирными боками и стоила как крыло от самолёта.
— Галя, ты клад нашла? — раздался за спиной скрипучий голос соседки, Валентины Сергеевны. Та с подозрением косилась на деликатесы в корзине Галины. — Сервелат за восемьсот рублей? Мы такой только на Новый год берём, и то если премию дадут.
Галина выпрямилась, поправляя сбившуюся на плече сумку. Ей не нужно было оправдываться, но привычка — вторая натура.
— Так это Павлуше, — сказала она, словно это объясняло всё устройство вселенной. — Он у меня другой колбасы не ест. Желудок слабый с детства, ты же знаешь. Чуть что не так — сразу рези. Врачи говорили, питание должно быть щадящим.
— Павлуше твоему двадцать шесть годиков, — хмыкнула Валентина, перекладывая у себя в корзине пакеты с дешёвой гречкой. — И лицо у него, прости господи, скоро в дверной проём не пролезет. Желудок слабый... А работать он не пробовал? На свой сервелат-то?
— У него поиск себя, — отрезала Галина, чувствуя, как внутри закипает глухая обида. — И вообще, Валя, у тебя муж есть, пенсия двойная, вам легко рассуждать. А Паша — сирота при живом отце. Того и след простыл двадцать лет назад, ни копейки не видели. Кто ребёнка побалует, если не мать?
Она демонстративно отвернулась и покатила тележку к кассе, бросив сверху ещё баночку красной икры по акции. «Маленькая, всего девяносто граммов, но Паше на бутерброды утром надо. Витамины, омега-три, для мозга полезно», — привычно прокрутилось в голове.
Дома было тихо. Сын сидел на кухне, уткнувшись в телефон. На столе перед ним стояла пустая тарелка с крошками.
— Привет, сынок, — Галина с порога начала суетиться, выкладывая покупки. — Проголодался? Я там икорки взяла, сейчас батон порежу, маслица намажу...
Павел даже не поднял головы. Его большой палец монотонно листал ленту в соцсети.
— Мам, ты опять этот хлеб купила? — буркнул он, не отрываясь от экрана. — Я же просил чиабатту. Или багет с чесноком. Этот крошится, в кровать летит.
— Ой, Пашенька, забыла, вылетело из головы, — Галина замерла с батоном в руке, чувствуя вину. — Я сейчас сбегаю, тут рядом, в пекарню...
— Ладно, не надо, — он наконец соизволил поднять на неё глаза. Взгляд был тусклый, оценивающий. — Съем этот. Ты денег принесла?
— Каких денег? — Галина опустилась на табурет, чувствуя, как предательски заныли ноги. За день на ногах в регистратуре поликлиники — восемь часов, да ещё полставки вечером на приёме анализов.
— Ну я же говорил вчера. У нас подписка на игру заканчивается, плюс там скидки на апгрейд. Пять тысяч надо. Срочно, мам. Там акция через час сгорит.
— Паша, ну откуда у меня пять тысяч? — Галина попыталась улыбнуться, перевести всё в шутку. — Мы же только коммуналку заплатили, вон продуктов набрала на три тысячи... До аванса ещё неделя.
Павел отложил телефон. Лицо его, ещё секунду назад скучающее, исказилось обиженной гримасой, которую Галина помнила с его трёх лет. Тогда эта гримаса означала, что сейчас будет крик на весь магазин игрушек. Сейчас она означала холодную войну.
— Понятно, — процедил он. — У всех матери как матери, помогают, стартовый капитал дают. А я... Ладно. Обойдусь. Буду как неудачник ходить с базовым аккаунтом.
Он встал, с грохотом отодвинул стул и вышел из кухни. Через секунду хлопнула дверь его комнаты. Галина осталась сидеть перед банкой икры. «Ну что я, в самом деле, — думала она, разглядывая жёлтый ценник. — Пять тысяч. У меня же отложены "зубные". Зубы ещё потерпят, а ребёнок расстроился. У него и так радостей в жизни мало, сидит в четырёх стенах...»
Через десять минут она уже скреблась в его дверь, держа в руке две красные купюры.
— Паш, ты спишь? Возьми, я нашла. Там у тёти Любы занимала, вот, вернули...
Дверь приоткрылась, рука сына цепко выхватила деньги.
— Спасибо. Есть что поесть нормальное? — голос сразу потеплел.
— Икра, сынок. И колбаска твоя любимая.
Всё изменилось, когда появилась Кристина.
Павел привёл её вечером, без предупреждения. Просто открылась дверь, и в коридор вплыло облако сладких духов, а следом — девица с наращёнными ресницами и взглядом налогового инспектора.
— Мам, это Крис, — бросил Павел, не разуваясь проходя в комнату. — Мы чай попьём.
Галина, которая в это время в старом халате доедала вчерашнюю жареную картошку прямо со сковородки, чуть не поперхнулась. Судорожно вытерла рот, одёрнула подол.
— Ой, здравствуйте... А я не ждала, у нас и к чаю ничего такого...
— Ничего страшного, — Кристина окинула кухню быстрым, сканирующим взглядом. От её внимания не укрылись ни отклеивающиеся обои в углу, ни старый советский гарнитур, ни банка с чайным грибом на подоконнике. — Паша сказал, у вас икра была?
Галина растерялась. Икра была, но это была «Пашина икра». Неприкосновенный запас.
— Да, конечно, сейчас...
Она накрыла на стол. Достала лучший сервиз, который берегла для особых случаев. Сделала бутерброды — щедро, с горкой. Павел и Кристина сидели рядом, и Галина с умилением заметила, как сын преобразился. Он расправил плечи, громко смеялся, подкладывал девушке лучшие куски.
— Вкусно, — жевала Кристина, отправляя в рот очередной бутерброд. — Паш, а ты говорил, вы ремонт планируете. Когда начинаете?
Галина застыла с чайником в руке.
— Ремонт?
— Ну да, — Павел метнул на мать быстрый, предупреждающий взгляд. — Мама говорила, что хочет продать дачу и сделать тут евроремонт. Правда, мам?
Дача была единственным местом, где Галина чувствовала себя живой. Шесть соток, старенький домик, грядки с клубникой. Наследство от её родителей, единственное, что от них осталось.
— Мы... обсуждали это, — выдавила она, чувствуя, как холодеют руки. — Но пока конкретных планов не было.
— А зря, — Кристина отпила чай, поморщилась. — В такой обстановке жить — себя не уважать. Энергетика бедности. Это блокирует финансовые потоки Паши.
— Чего блокирует? — переспросила Галина.
— Потоки, — назидательно повторила девушка. — Паше нужно пространство для развития. Он талантливый, у него проекты. А тут... обои эти. Дача — это балласт. Продавайте, вкладывайте в квартиру. И Паше машина нужна. Как он ко мне ездить будет? На автобусе? Это несолидно.
Галина посмотрела на сына. Она ждала, что он рассмеётся, скажет: «Мам, не слушай её, это шутка». Но Павел сидел с важным видом, кивал и доедал последний бутерброд с икрой.
— Крис дело говорит, мам. Я почему работу найти не могу? Потому что у меня депрессия от этого интерьера. Мне стыдно друзей приводить.
Вечером, когда Кристина ушла (Павел вызвал ей такси комфорт-класса, привязанное к карте Галины), состоялся разговор.
— Паша, какая продажа дачи? Ты в своём уме? Это память...
— Память, память! — закричал он вдруг так, что на шее вздулись вены. — А обо мне ты подумала? Я живу в хлеву! Кристина — девушка из приличной семьи, у неё запросы. Если я не буду соответствовать, она меня бросит. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я один остался, как ты?
Удар был ниже пояса. Галина молчала, глотая слёзы.
— Ладно, — сказала она тихо. — Я подумаю насчёт ремонта. Но дачу продавать не дам. Возьму кредит.
Кредит взяли. Небольшой, на косметический ремонт в его комнате — сто двадцать тысяч под шестнадцать процентов годовых. Но аппетиты росли. Кристина теперь бывала у них каждый день. Холодильник опустошался с космической скоростью.
— Галина Петровна, а почему у вас опять курица? — капризно тянула Кристина, ковыряя вилкой в тарелке. — Паше нужен стейк. Говядина. Мраморная. У него гемоглобин, наверное, низкий, он бледный такой.
— Говядина нынче дорогая, — оправдывалась Галина, чувствуя себя прислугой в собственном доме. — Две с половиной тысячи за килограмм.
— Ну так купите меньше, но качественнее, — поучала Кристина. — Зачем вы себе эти таблетки дорогие берёте? Всё равно от старости лекарства нет. Лучше сыну нормальное питание обеспечьте. Вы же мать.
В тот вечер Галина впервые попыталась возразить.
— Знаешь, Кристина, я работаю на полторы ставки. Ноги гудят так, что я их вечером не чувствую. А Паша... Паша мог бы и сам хоть немного помочь. Хоть кладовщиком, хоть курьером.
На кухне повисла звенящая тишина. Павел медленно положил вилку. Кристина округлила глаза.
— Курьером? — переспросила она шёпотом, будто Галина предложила сыну заняться чем-то непристойным. — Моего Пашу? С его тонкой душевной организацией? Вы хотите, чтобы он надорвался? Чтобы он спину сорвал? Вы его вообще любите?
— Мам, ты что несёшь? — подключился Павел. — Я ищу вакансию руководителя отдела продаж. Или в IT. Я не для того школу заканчивал, чтобы коробки таскать.
— Ты школу закончил восемь лет назад, — тихо напомнила Галина. — И институт бросил на втором курсе.
— Потому что там преподаватели — бездарности! — рявкнул Павел. — Всё, аппетит испортила. Пошли, Крис.
Они ушли в его комнату. А Галина осталась мыть посуду. В раковине лежали объедки мраморной говядины, которую она всё-таки купила, заняв у соседки. «Ты даёшь — значит, можно», — вспомнила она случайную фразу, услышанную в сериале. Как же это было похоже на правду.
Кризис грянул через месяц. Галина заболела. Сильный грипп свалил её с ног, температура под сорок, встать с кровати не было сил. Два дня она лежала пластом.
В квартире было тихо. Никто не заходил к ней с чашкой чая. Из кухни доносились голоса и звон посуды — Павел и Кристина что-то готовили. Запах жареного мяса проникал в комнату, вызывая тошноту и голод одновременно.
На третий день Галина, шатаясь, вышла на кухню.
— Паш, — прохрипела она. — У нас есть аспирин? Или терафлю? Мне бы в аптеку...
Павел сидел за столом, перед ним стояла коробка с пиццей. Кристина красила ногти на другом краю стола.
— О, встала, — сказал сын без особой радости. — Мам, денег дай. Мы пиццу заказали, а у курьера сдачи не было, пришлось последнее отдать. И Крис на маникюр надо.
— Я болею, Паша, — Галина опёрлась о косяк, чтобы не упасть. — У меня температура. Ты не мог бы сходить мне за лекарством? И хлеба купить...
— Мам, ну ты чего начинаешь? — Павел закатил глаза. — Я занят. Мы проект обсуждаем. Ты же ходишь, вон, до кухни дошла. Значит, и до аптеки дойдёшь. Карта где?
Галина смотрела на него и не узнавала. Или наоборот — узнавала слишком хорошо? Вот он, маленький, топает ножкой: «Купи машинку, не хочу суп!». Вот он, подросток: «Дай на кино, ты обязана!». Вот он, взрослый мужчина: «Карта где?».
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»? — не понял Павел.
— Денег нет. И карты нет. Идите работайте. Оба.
Секунда тишины была такой плотной, что её можно было резать ножом. Кристина перестала дуть на ногти. Павел медленно поднялся.
— Ты сейчас серьёзно? Ты нас куском хлеба попрекаешь? Родного сына?
— Ты не работаешь, Паша. Ты ешь на мои деньги, живёшь в моей квартире, и твою девушку я тоже кормлю. А я болею. И мне нужна помощь.
— Ах так... — Павел покраснел, лицо пошло пятнами. — Значит, вот как мы заговорили? Хорошо. Я объявляю голодовку. Не буду есть твою еду. Вообще ничего не буду. Посмотрим, как ты запоёшь, когда я в больницу попаду с истощением!
Он схватил Кристину за руку и утащил в свою комнату. Дверь захлопнулась так, что посыпалась штукатурка.
Галина сползла по стене на пол и заплакала. Не от обиды. От страха. «Голодовка. Он же и правда не будет есть. У него гастрит. Он же язву заработает. Что я наделала...»
Три дня в квартире шла холодная война. Галина, превозмогая слабость, варила куриный бульон. Ароматный, золотистый, с домашней лапшой. Она специально оставляла кастрюлю открытой, чтобы запах проникал в щели под дверью сына.
Но Павел держался. Он выходил только в туалет, с мрачным видом, осунувшийся (или ей так казалось?), с тенями под глазами. На кухню не заходил. Кристина исчезла — видимо, перспектива голодовки её не прельщала, и она временно ретировалась к родителям.
Сердце Галины рвалось на части. Она представляла, как её мальчик лежит там, голодный, несчастный, брошенный всеми.
— Пашенька, — она скреблась в дверь вечером третьего дня. — Ну открой. Ну покушай. Я котлеток нажарила, паровых, как ты любишь. Пюре мягкое, на молочке...
Тишина.
— Сынок, ну прости меня. Я погорячилась. Болела, голова не соображала. Ну хочешь, я займу денег? Купим тебе эти... кроссовки? Или что ты хотел?
Замок щёлкнул. Дверь открылась. На пороге стоял Павел — взлохмаченный, в мятой футболке, но с горящими глазами.
— Кроссовки не надо, — хрипло сказал он. — Крис сказала, нам нужно на Бали. Там ретрит. Это для духовного роста и перезагрузки. Это поможет мне найти призвание.
— На Бали... — эхом повторила Галина. — Это же дорого, сынок.
— Двести тысяч. На двоих. Горящая путёвка, мам, такого шанса больше не будет. Это старт. Инвестиция в меня. Или тебе жалко? Тебе для сына жалко будущего?
Галина посмотрела на кастрюлю с остывающим пюре. Посмотрела на сына, который, почуяв запах еды, невольно сглотнул.
— Поешь сначала, — сказала она. — Иди мой руки. Я наложу.
Пока он жадно, давясь и не прожёвывая, закидывал в рот котлеты, Галина сидела напротив и смотрела на него с какой-то болезненной нежностью. Она уже прикидывала в уме. Кредит в Сбербанке не дадут, там уже есть один. Можно попробовать в микрофинансовой организации, но там проценты грабительские. А может, всё-таки дачу? Нет, дачу жалко.
— Паш, — осторожно начала она. — А может, ты всё-таки попробуешь поработать? Вот у тёти Вали зять на складе работает, там кладовщик нужен. График удобный, день через три...
Павел замер с вилкой у рта.
— Опять? Мам, мы же договорились. Бали. Я там блог заведу. Буду тревел-блогером. Знаешь, сколько они зарабатывают? Миллионы! Я тебе потом эту дачу золотым забором обнесу.
Он искренне верил в это. И Галина, глядя в его честные, чуть припухшие от сна и голода глаза, тоже захотела поверить. Ну а вдруг? Вдруг у него получится? Он же у неё не глупый. Просто... нераскрытый.
— Ладно, — вздохнула она. — Ешь. Я завтра узнаю насчёт кредита.
Кристина вернулась на следующий день, сияющая и ласковая.
— Галина Петровна, вы чудо! — щебетала она, уплетая блины с сёмгой (Галина купила на последние, в честь примирения). — Мы вам с Бали магнитик привезём. И кокосовое масло.
Две недели до отъезда прошли в суете. Галина, едва оправившись от болезни, бегала по банкам, собирала справки, унижалась перед знакомыми, занимая «до получки». Павел и Кристина выбирали купальники и пляжные шорты в интернет-магазинах.
— Мам, смотри, какие плавки! — Павел тыкал ей в экран телефона. — Брендовые, пять тысяч. Надо брать, там все такие носят. Не могу же я в семейных трусах позориться.
Галина кивала и доставала заветную карточку. «Ничего, — успокаивала она себя. — Поедет, отдохнёт, наберётся сил. Голова проветрится. Вернётся другим человеком».
Они улетели. Галина осталась одна в тихой квартире. Первые два дня она просто спала — организм, измотанный болезнью и стрессом, требовал отдыха. Потом начала потихоньку разгребать завалы в комнате сына. Выносила коробки из-под пиццы, пустые бутылки из-под колы. Нашла под кроватью старые, ещё школьные грамоты. «За успехи в рисовании». «За второе место в эстафете». Сидела на полу, гладила пожелтевшую бумагу, плакала. Какой он был хороший мальчик. Добрый. Котят домой тащил. Где этот мальчик?
Через неделю позвонил Павел.
— Мам, тут такое дело... — голос был тревожный. — Короче, Крис... она ушла.
— Как ушла? Куда? — ахнула Галина.
— К сёрферу. К австралийцу какому-то. Сказала, что я скучный и бесперспективный. Что с меня взять нечего, кроме маминых кредитов. Представляешь, какая предательница?
Галина молчала. В душе поднималась тёмная, горячая волна — не жалости, а злорадства. «Так тебе и надо, хищница. Не оценила моего мальчика».
— Сынок, ты как там? — спросила она вслух.
— Плохо, мам. Денег нет, она карточку забрала. Мне жить негде. Билет обратный только через неделю. Скинь мне тысяч пятьдесят, а? Я отель сниму, перекантуюсь.
— Паша, у меня больше нет. Вообще нет. Я даже хлеб сегодня не покупала, сухари доедаю.
— Мам, ну займи! У соседки, у тёти Вали! Ты что, хочешь, чтобы я тут под пальмой ночевал? Тут змеи! Тут насекомые! Мама!!!
И Галина побежала. Побежала к Валентине Сергеевне, терпела её насмешливый взгляд, слушала нотации, унижалась, клялась отдать с ближайшей зарплаты. Перевела деньги.
Он вернулся загорелый, похудевший и злой на весь мир.
— Все женщины — корыстные обманщицы, — заявил он с порога, бросая чемодан в коридоре. — Кроме тебя, мам.
Галина расцвела. Эти слова были дороже всех денег мира.
— Проходи, сынок, проходи. Я борщ сварила, наваристый. И расстегаев купила в кулинарии, ты же любишь.
Павел прошёл на кухню, по-хозяйски открыл холодильник.
— А сыр где? — спросил он, хмуро оглядывая пустые полки. — Пармезан где?
— Пашенька, так денег совсем не осталось. Придётся нам пояса затянуть. На гречке посидим месяцок...
Павел захлопнул дверцу холодильника.
— На гречке? Ты смеёшься? Я после стресса. Мне восстанавливаться надо. У меня нервная система расшатана.
Он сел за стол и барабанил пальцами по клеёнке.
— Мам, дай денег.
— Паша, я же сказала...
— Ну найди! — он вдруг ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Ты мать или кто? Я работать не могу в таком состоянии, мне реабилитация нужна! Мне нужно записаться в спортзал, чтобы уверенность вернуть. Абонемент стоит тридцать тысяч. Годовой.
Галина смотрела на него. На его загорелое лицо, на пухлые губы, сложенные в капризную гримасу. Она видела не взрослого мужчину-иждивенца. Она видела своего маленького Павлика, которого обидели злые дети в песочнице. Ему больно. Ему нужно сладкое, чтобы не плакал.
— Тридцать тысяч... — прошептала она. — Это же мне полгода за кредит не платить... Коллекторы придут.
— Не придут, я дверь не открою, — буркнул Павел, уже успокаиваясь. Он знал, что победил. — Мам, ну пожалуйста. Я накачаюсь, стану крутым, нормальную девушку найду. Не такую, как эта Крис.
Галина вздохнула. Встала, подошла к старому серванту. Там, в глубине, за парадными бокалами, лежала бархатная коробочка. Бабушкины серьги. С рубинами. Старинные. Она берегла их на чёрный день. Или на свадьбу Паше.
Чёрный день наступил. Из-за колбасы.
— Ладно, — сказала она глухо. — Сейчас. Схожу в ломбард.
Павел даже не обернулся. Он уже снова уткнулся в телефон, листая ленту новостей.
— И колбасы купи, мам, когда обратно пойдёшь. Сервелата того. Есть хочу — сил нет.
Галина накинула пальто, взяла сумку и вышла из квартиры. В ломбарде, наверное, дадут мало, но на абонемент и колбасу хватит. «Главное, чтобы он кушал, — думала она, вызывая лифт. — Пока кушает — значит, здоровый. А деньги... деньги — дело наживное. Мы же одни друг у друга. Кто, если не я?»
Лифт приехал. Она шагнула в кабину, нажала кнопку первого этажа и впервые за много лет улыбнулась своему отражению в зеркале. Уставшая, постаревшая женщина в дешёвом пальто. Зато нужна. Зато не одна.
— Всё будет хорошо, — сказала она своему отражению. — Сейчас куплю ему сервелат, и всё будет хорошо.
Двери лифта закрылись.