Она открыла дверь своим ключом и замерла в коридоре. В квартире было темно. Не «приглушённый свет», не «уютно». Просто темно. И на кухне, где должен был стоять праздничный стол, она услышала голос отца: «Сахара нет». И мамин ответ: «И не надо». Тридцать первое декабря. Её родители. Одни. В темноте.
А ведь ещё вчера она думала, что это просто обида.
Вике тридцать два. Она из тех, у кого платёж по кредитке — по расписанию. Доставка воды — по расписанию. Работа — по расписанию. Даже обиды у неё, если честно, тоже по расписанию: сначала держится, потом копит, потом выдаёт одним мощным залпом, чтобы человек понял и запомнил.
Тридцатого декабря она выходит с работы с пакетом корпоративных подарков — потому что «всем надо» — и с пакетом мандаринов, потому что «себе тоже надо». Внизу у входа охранник бодро желает счастья, а Вика кивает так, будто счастье у неё в заметках: галочку поставить и дальше по делам.
Она садится в такси, смотрит на цену, вздыхает и набирает маму.
— Мам, привет. Я по делу. Во сколько приезжать завтра?
— Вика, доченька…
— Ой, только не начинай с «доченька». Говори как есть.
— Мы в этом году… мы одни посидим. Устали, здоровье, суета эта. Не обижайся.
Вика даже не сразу понимает. У неё в голове это звучит как «не приезжай». А дальше, если переводить на её внутренний язык, — «ты лишняя».
— То есть… как это «одни»?
— Ну вот так, тихо. Без беготни.
— Мам, я тебе беготня?
— Нет, что ты. Просто… не надо.
— Не надо мне приезжать?
— Вика, не делай из этого…
Вика чувствует, как в ней поднимается раздражение, знакомое и неприятное, будто в сумке забыла открытый крем и он теперь размазался по всему важному.
— Мам, давай так. Я не маленькая, я не на ёлку к зайчикам. Я просто спрашиваю: вы меня не ждёте?
— Мы тебя любим.
— Любите на расстоянии. Чтобы не шумела.
Мама молчит. Там, на том конце, слышно, как кто-то двигает стул. Значит, отец рядом. Сидит и слушает. И не берёт трубку, как всегда, потому что «они сами разберутся». У него это принцип.
— Ладно, — говорит Вика. — Я поняла. Счастливо вам там, без беготни.
Она отключается и тут же злится на себя: зачем резко. А потом злится на маму: зачем так. Потом на отца: почему молчит. Потом снова на себя: взрослая женщина, а внутри будто ей сказали «иди в свою комнату».
Таксист спрашивает:
— Музыку включить? Праздничную.
— Спасибо, не надо.
Она приезжает домой и ходит по кухне туда-сюда. На столе лежит список покупок. Она сама его написала, ещё неделю назад: «сыр, фрукты, чай, конфеты родителям». Прямо так и написала. Родителям. Не себе.
И теперь этот листок кажется издевательским.
Вика открывает чат с подругой Лерой и записывает голосовое. Говорит быстро, на одном дыхании, будто боится, что если замолчит — станет стыдно.
— Лера, представляешь. Мать говорит: мы одни посидим. Я им, значит, звоню как человек, а мне: не надо. Я что, соседка? Я что, в гости напрашиваюсь?
Лера отвечает минут через пять.
— Вика, а ты уверена, что они правда «просто устали»? Может, у них там что-то случилось.
— Что у них может быть? Папа чай пьёт, мама жалуется, что цены на всё. Это их хобби.
— Вот именно. Цены.
— Лера, не накручивай меня.
— Я не накручиваю. Я говорю: съезди. Только не с наездом.
— А с чем? С бантиком?
Вика ставит телефон на зарядку и смотрит на свою ёлочную гирлянду. Она её в прошлом году купила, когда решила, что «надо создавать атмосферу». Атмосфера, правда, быстро закончилась, как только она увидела в приложении банка графу «обязательный платёж». Но гирлянда осталась. Мигала и тогда, когда было не до праздников.
Вика садится на стул и вдруг вспоминает, как в детстве она всегда приезжала к родителям первой из всех двоюродных. Отец брал её сумку и говорил своё вечное:
— Ну, давай, командир. Что там у тебя по списку?
И дальше обязательно добавлял:
— Арифметика простая: пришёл человек в дом — значит, стол уже накрывается.
Он любил такие фразы. Будто у него жизнь — это школьная задачка: если всё правильно сложить, получится правильный ответ.
А сейчас ответ получается какой-то кривой.
Тридцать первого декабря Вика просыпается с мыслью, что это всё глупость. Может, мама реально устала. Может, они просто хотят тишины. Они имеют право. Они вообще много на что имеют право.
Но потом Вика видит в телефоне фотографию от коллеги: семейный стол, подпись «готовимся». И злость возвращается, будто её никто не звал, а она всё равно пришла.
Она собирается быстро. Не наряжается. Не красится «для семьи». Наоборот — надевает самый обычный пуховик и шапку, потому что «поеду поговорю и вернусь». Берёт ключи. Свой ключ. Ей его дали ещё в институте, когда сказали:
— На всякий случай. Ты же наша.
И вот этот «на всякий случай» теперь звучит особенно.
По дороге она придумывает фразы. Разные.
«Вы что, меня стыдитесь?»
«У вас что, кто-то будет?»
«Вы решили меня отучить приезжать?»
И каждый вариант ей кажется либо истерикой, либо унижением. Вика терпеть не может истерику и терпеть не может унижение. Поэтому выбирает третий путь: холодное лицо и вопросы по фактам.
Подъезд у родителей тот же, запах тот же, и домофон пищит так же противно, как десять лет назад. На площадке кто-то выставил старую табуретку, и Вика автоматически думает: «Опять коммунальные службы изображают деятельность».
Она подходит к двери и вдруг ловит себя на том, что сердце стучит не от волнения, а от злости. Вот это страшнее всего. Когда едешь выяснять, а внутри уже готов приговор.
Ключ поворачивается легко. Слишком легко. Обычно мама закрывает на два оборота, ещё и цепочку цепляет. А тут — раз, и всё.
Вика входит.
В квартире темно. И тихо так, что слышно, как у неё в кармане вибрирует телефон.
Она делает шаг и автоматически тянется к выключателю, но рука зависает. Потому что в темноте, дальше, на кухне, слышны голоса. Негромкие. Усталые.
— Сахара нет, — говорит мама.
— И не надо, — отвечает отец. — Зубы целее.
И дальше его фирменное:
— Арифметика простая: нет сахара — нет лишних расходов.
Вика стоит в коридоре и не понимает, почему у неё вдруг холодеют ладони. Потому что это не шутка. Это как будто человек сам себя убеждает, что всё нормально.
Она проходит на кухню.
Отец сидит в старом свитере, который он обычно носит на даче. Мама в халате. На столе — хлеб, чайник, банка солёных огурцов и тарелка с двумя кусками сыра, нарезанными так тонко, что это уже не «нарезка», а философия.
И никакой ёлки. Даже маленькой. Даже веточки. Даже мишуры на телевизоре, как мама любила делать.
Они оба поднимают головы одновременно. И выглядят не как люди, которых застали врасплох, а как люди, которых поймали на чём-то стыдном.
— Вика? — мама говорит тихо. — Ты чего…
— Я чего, — Вика сама слышит, что голос у неё не тот. — Я решила уточнить, как вы тут «одни посидим».
Отец кашляет и отводит взгляд.
— Ты почему не предупредила?
— А вы почему не позвали?
Мама берёт кружку, делает вид, что пьёт. Чай, судя по всему, уже не первый круг.
— Мы же сказали… устали.
— Мам, вы серьёзно? Тридцать первое декабря. Темно. Хлеб. Огурцы. Вы устали так, что даже свет не включаете?
Отец наконец смотрит на неё и говорит тем самым тоном, которым в детстве обрывал Вику, когда она начинала спорить.
— Не начинай.
Вика усмехается.
— Пап, поздно. Я уже приехала.
Мама ставит кружку на стол. Руки у неё заняты, хотя она ничего не делает. Так бывает, когда человеку надо куда-то деть себя.
— Вика, у нас… у нас неприятность.
— Какая неприятность?
— Денег нет, — вдруг говорит отец. Просто. Без театра. И тут же добавляет своё: — Арифметика простая.
Вика моргает.
— В смысле «нет»?
— В прямом, — отец кивает на стол. — Вот стол. Вот всё.
Вика садится. Потому что стоя она сейчас скажет лишнее.
— Так. Стоп. Пенсия? Карта? У вас же накопления были.
— Были, — мама не смотрит. — Были.
Отец берёт хлеб, ломает кусок и кладёт обратно. Смешно и страшно одновременно. Будто проверяет, что хлеб настоящий, а не сон.
— Вчера звонят, — говорит он. — Представляются. Голос уверенный. Как у начальника в управляющей компании, который считает, что все ему обязаны. Говорят: с вашей карты попытка списания.
— Пап…
— Не перебивай, — он вздыхает. — Я понимаю, что ты сейчас умная. Я тоже был умный. Сижу, значит, слушаю. Они такие: назовите код. А я им: я коды не называю.
— Молодец, — автоматически говорит Вика.
— А потом они говорят: тогда сейчас всё спишут. И называют сумму. Ту самую. Нашу. До копейки.
— Откуда они…
— Вот именно, — отец кивает, будто Вика наконец поняла, что он не глупец. — А дальше мама рядом. Переживает. Начинает: «Господи, что делать». И вот тут, Вика, арифметика перестаёт быть простой.
Мама перебивает, тихо, виновато:
— Они сказали, что надо «обезопасить». Перевести на «счёт защиты». Я даже слово это запомнила, представляешь. Счёт защиты. Как будто кто-то защищает.
Вика сидит и чувствует, как у неё внутри поднимается не только злость, но и что-то похожее на стыд. Потому что это она два года назад ставила маме приложение банка.
— Мам, я же говорила: никто по телефону…
— Говорила, — мама кивает. — А когда тебе говорят, что сейчас всё пропадёт… у тебя голова как кастрюля: кипит, а думать нечем.
Отец поднимает палец, будто на собрании.
— И ещё они сказали, что если мы сейчас не сделаем, то нас потом ещё и за «подозрительные операции» заблокируют. А я, между прочим, и так опасаюсь этих блокировок. Мне однажды карту заблокировали, когда я корм для кота покупал. Кот, значит, подозрительный.
Он говорит это с попыткой пошутить, но получается плохо. Слишком грустно для шутки.
Вика сглатывает.
— Сколько сняли?
Мама тихо отвечает:
— Всё.
И добавляет почти шёпотом:
— И то, что на праздники откладывали. И то, что… ну… тебе. Мы тебе хотели помочь с платежом. Ты же говорила, что тяжело.
Вика смотрит на мать и вспоминает, как месяц назад она в сердцах сказала: «Я одна всё тяну». Сказала, конечно, не им, а в пространство. Но пространство у неё часто начинается с родителей.
— Почему вы мне не сказали сразу?
— Стыдно, — мама говорит прямо. — Понимаешь? Стыдно. Ты же у нас умница. Ты же всё в телефоне знаешь. А мы…
Отец хмыкает:
— Не надо себя принижать. Мошенники сейчас работают так, что и молодые попадаются.
Вика резко встаёт. Её стул скрипит, и этот звук почему-то кажется громче, чем всё сказанное.
— И поэтому вы меня не зовёте? Чтобы я не увидела хлеб и огурцы?
— Да, — мама кивает. — И это тоже.
— Мам…
— Мы не хотим, чтобы ты видела нас такими.
Отец смотрит в стол.
— Не хочется выглядеть… ну. Жалко.
Вика стоит и не знает, куда деть руки. Ей хочется одновременно закричать и обнять. Но кричать проще. Обнять сложнее.
— А позвонить и сказать: Вика, у нас беда, приезжай, посиди с нами? Это нельзя?
— Нельзя, — отец выдыхает. — Потому что тогда ты начинаешь спасать. А мы не хотим тебя нагружать. Ты и так…
Он замолкает. Видимо, хотел сказать «и так на нервах». Или «и так одна». Или «и так с кредитами». Вика знает: они знают. Родители всегда знают больше, чем говорят.
Она молча идёт в коридор, надевает обувь.
Мама вскакивает:
— Вика, ты куда?
— В магазин.
Отец встаёт тоже, неуклюже, будто ноги затекли.
— Зачем?
Вика поворачивается:
— Потому что у вас Новый год. Хоть без ёлки, хоть без мишуры. Но не вот это.
Отец пытается удержать её словами, как всегда.
— Вика, не надо тратить. Мы и так…
— Пап, арифметика простая, — говорит она неожиданно для себя. — Дочь пришла в дом — значит, стол накрывается.
И выходит.
В магазине тридцать первого декабря все ходят как на экзамене. Тележки тяжёлые. Люди нервные. Вика идёт по рядам и понимает, что у неё в голове два списка: один — что купить, второй — что сказать родителям.
Первый список выполняется легче.
Она берёт сосиски — потому что папа их любит и делает вид, что это «не деликатес», а нормальная еда. Берёт сыр нормальными кусками, не по два прозрачных ломтика. Берёт фрукты, конфеты, хороший чай. Берёт маленькую гирлянду, самую дешёвую, потому что без света в квартире ей теперь физически неприятно.
На кассе у неё не проходит карта. Она сначала думает, что это у неё проблема, потом понимает: терминал завис. Кассир устало говорит:
— Подождите. У нас сегодня всё через раз.
Вика чуть не смеётся. Сегодня у всех всё через раз.
Пока ждёт, она набирает банк. Там робот:
— Ваше время ожидания больше десяти минут.
Вика отключается. Десять минут сейчас звучит как издевательство. Ей надо не через десять. Ей надо прямо сейчас, чтобы кто-то вернул нормальность.
Платёж проходит. Вика смотрит на сумму и понимает, что «нормальность» у неё сейчас оплачена кредиткой. А завтра это станет её проблемой. Но завтра не существует. Она себе так и говорит: «Завтра не существует». И тут же ловит себя: нельзя думать так. Но сейчас можно.
Она покупает ещё одну вещь. Маленький настольный будильник. Самый простой. Потому что у родителей, как выясняется, есть привычка жить «как-нибудь». И Вика вдруг хочет, чтобы у них на столе стояло что-то новое. Не как символ. А как доказательство, что жизнь не заканчивается на хлебе.
Пакеты тяжеленные. Вика несёт их и злится на себя и на мир. У подъезда ей помогает поднять пакеты соседский парень — тот самый, который раньше был мальчишкой с пакетом мусора, а теперь внезапно взрослый.
— Ой, Виктория Сергеевна, здравствуйте. Родителям?
— Ага.
— С наступающим.
— И тебя.
Она поднимается и открывает дверь ключом. Уже без злости. Просто быстро, по делу.
В квартире по-прежнему темно.
— Я пришла, — говорит Вика громко. — И у меня тут столько, что вы сейчас сами всё будете разгружать.
Мама выбегает в коридор и сразу начинает:
— Вика, ну зачем ты…
— Мам, не надо. Сейчас у нас режим: грузчики и повара. Разговоры потом.
Отец выходит следом и берёт пакеты. Молча. Но губы у него дрожат — не от холода и не от старости, а от того, что он не знает, куда девать свою гордость.
Вика включает свет. Сначала в коридоре, потом на кухне. На секунду ей кажется, что квартира даже вздохнула.
— Так, — говорит она. — Убираем хлеб в сторону. Он ещё пригодится, но не как главный герой.
— Хлеб у нас всегда главный, — пытается улыбнуться отец.
— Пап, сегодня главный кто-то другой.
Она раскладывает продукты: вот сюда, вот сюда. Мама пытается помочь, но больше мешает — руки не слушаются.
— Вика, у нас же… мы же…
— Мам, — Вика поднимает голову. — Я понимаю. Стыдно. Обидно. Тяжело. Но сейчас есть более важное. Есть надо.
Отец вдруг говорит:
— Ты на нас злишься.
— Да, — честно отвечает Вика. — Я ехала злиться.
— А теперь?
— А теперь я уже приехала.
Мама садится на стул. Смотрит на стол, который вдруг становится не бедным, а просто обычным.
— Доченька…
— Мам, давай без «доченька», — мягко говорит Вика. — Я сейчас не выдержу.
Они накрывают стол. Не праздничный, как в рекламе, а нормальный. Сытный. Живой. Вика вешает маленькую гирлянду на полку. Она мигает так, будто ей самой неловко, что она тут единственный праздник.
Отец смотрит на дочь и вдруг говорит очень тихо:
— Мы не хотели, чтобы ты нас спасала.
— Пап, я вас не спасаю, — Вика режет сыр. — Я просто… рядом.
Мама встаёт, достаёт из шкафа старую вазочку для конфет, которую всегда ставит «для красоты». Вика замечает, что вазочка пустая.
— Мам, а где…
— Съели, — мама улыбается с видом человека, который признаётся в мелком преступлении. — По одной в день. Чтобы хватило.
Вика смотрит на неё и вдруг говорит с горечью:
— Мам, ну почему вы такие. Почему вы сразу всё молча.
— Потому что у нас так принято, — мама пожимает плечами. — Мы тебя растили и думали: мы должны тянуть. А не ты нас.
Отец добавляет:
— И потом, ты же начнёшь. Ты же любишь разбирать по пунктам. А нам сейчас не до пунктов.
Вика хмыкает:
— Я правда люблю по пунктам.
— Вот, — отец кивает. — А у нас тут… не пункт, а провал.
Вика достаёт из пакета бутылку газировки с такой пробкой, что открывается с хлопком. Не потому что «надо как взрослые», а потому что хочется звука. Хочется обозначить момент.
— Это что? — мама настораживается.
— Лимонад. Праздничный. Без лишнего.
Отец криво улыбается:
— Арифметика простая: есть пузырьки — уже не так грустно.
Вика ставит будильник на стол.
— А это зачем?
— Чтобы вы утром не делали вид, что ничего не было, — отвечает Вика. — Пусть стоит. Мне так спокойнее.
Мама смотрит на неё, и слёзы появляются не театрально, без пафоса. Просто будто человек держал-держал и отпустил.
— Прости нас.
— Мам, хватит.
— Мы правда… мы правда думали, что так лучше.
Отец сидит, держит кружку и смотрит на стол, будто проверяет, реальный ли он. Вика видит, как у него краснеют уши. Он всегда так реагирует на сильные эмоции: не лицо выдаёт, а уши.
— Пап, — говорит Вика. — Вы заявление писали?
— Куда?
— В полицию. В банк. Хоть куда-то.
Отец морщится:
— Писали. В банк. Там сказали: рассмотрят. В полицию тоже. Там сказали: возбудят дело. Только, Вика, ты же понимаешь. Это всё… — он машет рукой. — Это как в песочницу жаловаться, что песок украли.
— Пап, это не песочница. Это мошенничество. Статья сто пятьдесят девятая.
— Ты прям как юрист.
— Я не юрист. Я дочь, которая умеет читать.
Мама тихо спрашивает:
— И что, вернут?
— Не знаю, — честно говорит Вика. — Но молчать и сидеть в темноте — точно не вариант.
Отец вздыхает:
— Мы не молчали. Мы просто… пережидали.
— Что пережидали?
— Стыд.
Вика садится рядом с ним.
— Пап. Вас обманули. Не вы виноваты.
— Виноваты, — он качает головой. — Потому что поверили. Потому что испугались. Потому что… — он замолкает. — Потому что старые стали. Глупые.
Вика берёт его за руку. Рука тёплая, сухая, знакомая. Эта рука когда-то держала её, когда она училась кататься на велосипеде. Эта рука подписывала её дневник. Эта рука махала ей из окна, когда она уезжала в институт.
— Пап, — говорит она тихо. — Арифметика простая. Вы мои. Я ваша. Остальное — решаемо.
Мама всхлипывает:
— Вика…
— Мам, я серьёзно. Сейчас мы едим. Потом вы мне всё рассказываете: что за номер звонил, куда переводили, какие данные называли. Я завтра сяду и напишу жалобу в Центробанк. И в прокуратуру. И куда надо.
— Ты думаешь, поможет?
— Я думаю, что сидеть и ждать точно не поможет.
Отец смотрит на неё долго. Потом говорит:
— Ты на меня похожа.
— Это комплимент?
— Это констатация. Ты такая же упёртая.
Вика усмехается:
— Арифметика простая: в кого ещё мне быть упёртой.
Они сидят втроём за столом, который час назад был пустым. Гирлянда мигает. За окном начинает темнеть по-настоящему, по-зимнему. Где-то внизу хлопает дверь подъезда — кто-то тоже торопится к своим.
Мама вдруг говорит:
— А помнишь, как ты маленькая была, ты всегда первая приезжала? И сразу на кухню: «Чем помочь?»
— Помню.
— Ты и сейчас так же.
Вика молчит. Потому что если скажет что-то — голос подведёт.
Отец поднимает кружку:
— Ну. За то, что приехала.
Мама поднимает свою:
— За то, что не послушалась.
Вика поднимает стакан с лимонадом:
— За то, что вы мои. Даже когда глупите.
Они чокаются. Звук негромкий, почти домашний. Не как в фильмах, где бокалы звенят красиво. А как в жизни — где всё немного неловко, немного смешно и очень по-настоящему.
Вика смотрит на родителей и думает: вот оно. Вот этот момент, когда ты уже не ребёнок, которого защищают. Ты — тот, кто защищает. И это страшно. И это правильно. И это, наверное, и есть взрослая жизнь: когда арифметика перестаёт быть простой, но ты всё равно считаешь.
За окном начинают взрываться первые петарды. Кто-то нетерпеливый, не дождался полуночи.
Отец ворчит:
— Опять соседи снизу. Каждый год одно и то же.
— Пап, — Вика улыбается. — Пусть взрывают.
— Почему?
— Потому что это значит, что год заканчивается. А новый, может, будет лучше.
Мама накрывает её руку своей:
— Будет. Обязательно будет.
И Вика почему-то ей верит.
Не потому, что мама знает будущее. А потому, что они сейчас втроём. В тёплой кухне. С сосисками, сыром и гирляндой за двести рублей. И этого — достаточно.
Арифметика простая.