Лена стояла на кухне с ножом в руке и думала о том, как легко перерезать горло рыбе. Одно движение — и готово. Чешуя летела в раковину серебристыми брызгами, а в голове крутилась только одна мысль: сто сорок восемь тысяч пятьсот рублей. Именно столько, по подсчётам её мужа, стоил её семилетний сын. Как мешок картошки. Как подержанный холодильник. Как долг, который она обязана вернуть.
***
— Ленка, ты опять учебники зубришь? Пойдём лучше с парнями на набережную, там сегодня салют обещали! — соседка по комнате в общежитии, разбитная Маринка, уже красила ресницы, открыв рот от усердия.
Лена даже головы не подняла от конспектов.
— Идите. У меня зачёт завтра.
Она ненавидела это общежитие. Ненавидела запах жареного лука, въевшийся в стены коридора, ненавидела очереди в душ и вечные пьяные разборки за стеной. Это был тот мир, от которого она бежала из своего родного посёлка. Там, в родительской двушке, отец пил так, что «шторка» — старая, засаленная занавеска, отделявшая её угол от родительского угара, — стала символом всего её детства. Страх, что эта шторка однажды не выдержит и рухнет, открыв ей путь только в уборщицы или продавщицы ларька, гнал её вперёд сильнее любого мотиватора.
Лена знала одно: она выучится. Она найдёт работу в офисе, где чисто и пахнет бумагой, а не перегаром. И у неё будет муж. Нормальный. С квартирой. Чтобы никогда, слышите, никогда больше не считать копейки до стипендии и не замазывать стрелки на единственных колготках лаком для ногтей.
Игорь появился в её жизни как принц из сказки. Ну, или как минимум сын директора местного завода, что в их координатах было даже круче. Он был лёгкий, весёлый и пах дорогим парфюмом, а не дешёвым табаком.
— Ленусь, закажи что хочешь, — небрежно бросал он, пододвигая ей меню в кафе, где цены за салат равнялись её недельному бюджету на еду.
Лена робко выбирала «Цезарь», стараясь не смотреть на цифры, а Игорь смеялся, заказывал стейки, вино и десерты. Ей казалось, что она вытянула счастливый билет. Вот он, выход. Не надо больше дрожать над каждой копейкой.
Когда тест показал две полоски, Лена, замирая от ужаса и восторга, сообщила новость Игорю. Она ждала кольца, предложения переехать в его просторную квартиру с евроремонтом, о которой он столько рассказывал.
Игорь побледнел. Его весёлость сдулась, как проколотый воздушный шарик.
— Лен, ну ты даёшь... А как же универ? А мои предки? Они же меня убьют. Мама вообще говорила, что мне рано о семье думать, мне карьеру надо строить...
— Но Игорь, это же ребёнок. Твой ребёнок.
— Слушай, я сейчас не могу, — он нервно теребил ключи от машины, подаренной папой. — Давай так. Я тебе помогу, конечно. На первое время. Но жениться... Мать не поймёт.
«Помощь» оказалась конвертом с суммой, которой хватило бы на пару месяцев съёма скромной однушки на окраине и коляску. Игорь исчез с горизонта, откупившись, как откупаются от назойливых попрошаек.
Лена осталась одна. С маленьким Пашкой на руках, без диплома — академический отпуск пришлось взять, а восстанавливаться не на что, — в съёмной квартире, где обои отходили от стен, а хозяйка приходила проверять чистоту унитаза каждый вторник.
Год она выживала. Мыла полы в подъездах, пока Пашка спал в коляске, выставленной в тамбур. Подрабатывала диспетчером на телефоне, продавая какие-то БАДы. Ела пустые макароны, чтобы купить сыну творожок.
Именно тогда, в очереди в супермаркете, она и встретила Вадима.
Он стоял перед ней — серьёзный, подтянутый мужчина лет сорока. Не красавец, но аккуратный. В корзине у него лежал набор холостяка, но не студенческого, а основательного: хороший кусок говядины, пакет дорогого риса, бутылка кефира, яблоки. Никакого пива, никаких чипсов.
У Лены на ленте сиротливо жалась пачка овсянки и два банана. Вадим посмотрел на её набор, потом на неё, потом на Пашку, который капризничал в коляске.
— Девушка, у вас мелочи не найдётся? А то у меня только крупные, — вдруг спросил он, хотя Лена видела, как он только что пересчитывал купюры в кошельке.
Так и познакомились. Вадим оказался не принцем, но «крепким хозяйственником», как он сам себя называл. Инженер, своя двухкомнатная квартира, машина — не папина, своя, пусть и не новая. Разведён, детей нет.
— Я люблю порядок, Лена, — сказал он ей на третьем свидании, когда они пили чай у него на кухне. Чай он заваривал сам, строго отмеряя заварку ложечкой — ровно две на чайник, ни чаинкой больше. — Жизнь — это система. Если всё рассчитать, никаких сбоев не будет.
Лене это понравилось. После хаоса родительского дома и инфантильности Игоря Вадим казался скалой. Надёжной, бетонной стеной, за которой можно спрятаться.
— У меня ребёнок, — честно сказала она.
— Я вижу, — Вадим спокойно кивнул. — Ребёнок — это ответственность. Если ты готова принять мои правила, я готов принять ответственность.
Они расписались скромно, без гостей. «Зачем тратиться на банкет?» — резонно заметил Вадим. Лена переехала к нему.
Её жизнь действительно упорядочилась. Но этот порядок имел специфический привкус.
В доме Вадима у каждой вещи было своё место. И у каждого рубля — тоже.
— Лена, я выделил тебе полку в холодильнике, — сообщил он в первый же день совместной жизни. — Вот эта, средняя. Здесь продукты для Павла. Я посмотрел цены, творожки «Агуша» в «Пятёрочке» по акции дешевле на три рубля, чем в магазине у дома. Я составил список, где что покупать выгоднее.
Он вручил ей распечатанный на принтере листок. Там была таблица: «Молоко — магазин А», «Крупы — оптовая база Б», «Мясо — только на рынке у знакомого мясника по субботам».
Сначала Лена даже обрадовалась: какой хозяйственный! Но скоро воодушевление прошло.
— Ты купила Паше зимние ботинки? — Вадим вечером изучал чек, который она обязана была класть в специальную коробочку в прихожей. — Три тысячи? Лена, это нерационально. Нога растёт быстро. Можно было взять бывшие в употреблении на «Авито» за пятьсот рублей.
— Вадик, но они же стоптанные, у ребёнка нога формируется... — попыталась возразить она.
— Формируется характер, Лена. А нога — это кость. Ей всё равно, в чём ходить, лишь бы тепло. В следующий раз такие траты согласовывай со мной. Я не намерен спонсировать бренды.
Вадим не был жадным в классическом понимании — он не ходил в рваных носках. Он был рачительным до патологии. Он покупал себе дорогие, качественные вещи, аргументируя это тем, что «скупой платит дважды».
— Я купил себе ботинки за пятнадцать тысяч, — демонстрировал он обновку. — Они прослужат мне пять лет. Это три тысячи в год. А твои китайские развалятся через сезон.
На Пашку эта логика не распространялась. Пашка был «пассивом».
За ужином Вадим накладывал себе полную тарелку мяса с гарниром. Лене — чуть меньше. Пашке — гарнир и маленькую котлетку.
— Ему много мяса вредно, белковое отравление будет, — пояснял он, разрезая свой стейк. — А мне нужны силы, я семью содержу.
Лена молчала. Она смотрела, как сын уплетает гречку, и давилась своим куском. «Зато у него своя комната, тепло, и никто не орёт пьяным голосом», — уговаривала она себя.
Когда Лена забеременела вторым, Вадим воспринял это двояко. С одной стороны, это были расходы. С другой — это был его ребёнок. Его продолжение.
— Хорошо, — сказал он, изучив результаты УЗИ. — Это инвестиция в будущее. Но бюджет придётся пересмотреть. Твой декрет — это провал в доходах.
С рождением дочки Настеньки ситуация обострилась до предела. Теперь Лена не работала даже на полставки и полностью зависела от Вадима.
Каждый вечер превращался в отчётный период.
— Подгузники уходят слишком быстро, — хмурился Вадим, глядя в чек. — Ты их что, каждые полчаса меняешь? Нужно приучать к горшку. Полгода уже, пора.
— Вадик, какой горшок в полгода? — Лена устало качала на руках плачущую Настю. — Врачи говорят...
— Врачи в доле с производителями подгузников, — отрезал муж. — И вот тут, смотри. Ты купила яблоки «Голден». А сезонные «Семеренко» дешевле на сорок рублей. Зачем переплачивать за цвет кожуры?
— Пашка «Семеренко» не ест, они кислые.
— Значит, не будет есть яблоки вообще. Голод — лучшая приправа. Не потакай капризам, вырастишь эгоиста.
Лена глотала обиду вместе с остывшим чаем. Она научилась хитрить. Покупала дешёвые яблоки, но срезала кожуру и посыпала сахаром. Экономила на себе — не покупала прокладки, резала старые простыни, стирала их тайком, чтобы Вадим не увидел перерасхода порошка.
Однажды Вадим уехал в командировку на три дня. Это было время невероятной свободы. Лена с детьми купила пиццу — самую дешёвую, замороженную, но для них это был праздник. Они ели её руками, сидя на ковре, и смотрели мультики.
— Мам, а дядя Вадим нас не выгонит? — вдруг спросил семилетний Пашка, облизывая палец в кетчупе.
— Нет, сынок, что ты. Мы же семья.
— Он говорит, что я много ем, — тихо сказал сын. — Я слышал, как он по телефону бабушке говорил: «Нахлебник растёт, одни убытки».
Сердце Лены сжалось. Она обняла сына, пахнущего этой дешёвой пиццей, и пообещала себе, что всё наладится.
Решив сделать генеральную уборку к приезду мужа (Вадим любил проверять пыль на шкафах), Лена полезла на верхнюю полку стеллажа в его кабинете. Там, за рядами папок с документами на квартиру и машину, лежал плотный синий блокнот на резинке.
Она никогда не трогала вещи мужа. Но тут что-то толкнуло. Может, искала гарантийный талон на сломавшийся блендер?
Она открыла блокнот.
Это была не просто бухгалтерия. Это была хроника её унижения.
Страницы были расчерчены на графы. Аккуратный, мелкий почерк Вадима.
Графа «Жена (содержание)»: — «Питание (норма) — выполнено». — «Одежда — перерасход (купила колготки вне плана)». — «Лекарства — 450 руб. (можно было обойтись народными средствами)».
Графа «Наследница (Настя)»: — «Массаж — инвестиция в здоровье, одобрено». — «Игрушки — лимит превышен, сократить в следующем месяце».
И третья графа. Самая страшная.
Графа «Чужой (Павел)».
Лена читала, и буквы прыгали перед глазами.
— «Сентябрь. Школьная форма. Потрачено 4500. Убыток. Сохранил чеки». — «Октябрь. Разбил чашку. Стоимость 150 руб. Вычесть из рациона». — «Декабрь. Подарок на НГ. Конструктор (дешёвый аналог «Лего»). 800 руб. Нецелевое использование средств. Зафиксировано». — «Январь. Лечение зуба. 2000 руб. КАТАСТРОФА. Требовать возмещения в будущем».
На последней странице был приклеен конверт. В нём лежали чеки. Все чеки на траты, касающиеся Пашки. На лекарства, на обувь, на школьные обеды. Скреплённые канцелярскими скрепками, подписанные датами.
Внизу страницы жирным красным маркером было подведено итого:
«Долг на текущий момент: 148 500 рублей. При разводе предъявить к оплате или вычесть из доли имущества».
Лена села прямо на пол. Блокнот жёг руки. Он не просто считал деньги. Он собирал на неё и на её сына досье. Как на преступников, которые его грабят. Он планировал развод? Или просто страховался?
«При разводе предъявить...»
Когда щёлкнул замок входной двери, Лена так и сидела в гостиной с блокнотом в руках. Спрятать не успела. Да и не хотела.
Вадим вошёл, бодрый, с дорожной сумкой.
— Привет. Ужин готов? Я привёз рыбу, надо сразу разделать, а то испортится...
Он осёкся, увидев синий блокнот на коленях у жены.
На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но он тут же взял себя в руки. Спокойно снял ботинки, поставил их ровно на коврик, прошёл в комнату.
— Ты рылась в моих вещах? — голос был ровным, ледяным.
— Что это, Вадим? — Лена подняла блокнот. — «Чужой»? «Убыток»? Ты собираешь чеки за лечение зуба семилетнего ребёнка, чтобы потом выставить мне счёт?
Вадим сел в кресло напротив. Он не кричал, не оправдывался. Он смотрел на неё как учитель на нашкодившую, глупую ученицу.
— Лена, давай без истерик. Ты взрослая женщина. Ты живёшь в моей квартире. Ты ешь мою еду. Твой сын живёт здесь полностью за мой счёт. Его отец не платит ни копейки. Почему я должен нести эти убытки безвозмездно?
— Это же семья! Мы же... ты же говорил, что принял его!
— Я принял факт его существования. Но я не благотворительный фонд. Это — бухгалтерия. Если мы будем жить долго и счастливо, этот блокнот так и останется в столе. Но если ты вдруг решишь, как модно сейчас говорить, «искать себя» или уйдёшь к другому, почему я должен дарить тебе эти деньги? Это мои заработанные средства. Я считаю справедливым, что ты будешь знать: каждый кусок хлеба, который съедает твой сын сверх нормы, записан.
Он встал и подошёл к ней, протянув руку.
— Отдай. И иди на кухню. Рыба сама себя не почистит.
Лена сжала блокнот. Ей хотелось швырнуть его Вадиму в лицо. Разорвать эти чеки. Схватить детей и бежать.
Куда?
В голове замелькали варианты.
К маме с папой? В двухкомнатную хрущёвку, где отец вчера по телефону едва слова связывал? С двумя детьми? Пашке в школу, Насте полгода. На что жить? Пособия едва хватит на еду.
К Маринке? Та сама с тремя детьми в ипотечной студии — двадцать квадратных метров на четверых.
Снять жильё? Цены выросли вдвое. Без работы, без стажа, с грудным ребёнком на руках...
Это была улица. Или приют для бездомных.
Вадим стоял и ждал. Он знал. Он всё это просчитал ещё до того, как завёл этот блокнот. Он знал, что ей некуда идти. Он купил её беспомощность за кусок говядины и крышу над головой.
— Лена, не глупи, — голос Вадима стал мягче, почти ласковым. — У нас хорошая семья. Настя растёт, у неё всё есть. Пашка одет, обут. Ну да, я строг. Но зато у нас нет долгов, мы делаем ремонт. Ты хочешь всё это разрушить из-за своих обид? Положи блокнот.
Он был прав. В своей чудовищной, людоедской логике он был абсолютно прав. Мир за окном был жесток. А здесь было тепло, сытно, и была «подушка безопасности», пусть и с шипами.
Лена посмотрела на дверь детской. Там спала Настя. Там Пашка делал уроки за столом, который купил Вадим (записав его стоимость в графу «Инвентарь, подлежит возврату»).
Если она уйдёт сейчас — она обречёт детей на нищету. На ту самую «шторку», от которой бежала.
Если останется — она продаст душу. Но у детей будет еда.
Рука сама разжалась. Вадим аккуратно взял блокнот, сдул несуществующую пылинку с обложки.
— Вот и умница. Я знал, что ты разумная женщина. Рыбу, Лена, почисти. И голову, кстати, тоже оставь на суп, не выбрасывай.
Он вышел из комнаты, насвистывая какую-то мелодию. Он победил. Он получил документальное подтверждение своего права владеть ими.
Лена пошла на кухню. Достала рыбу. Взяла нож.
Руки не дрожали. Слёз не было. Внутри было пусто и холодно, как в том самом морозильнике, где лежала эта рыба.
Она начала счищать чешую. Раз-два, раз-два.
«Хорошо, — думала она, методично отрезая плавники. — Ты хочешь бухгалтерию? Будет тебе бухгалтерия».
В следующий раз, когда Вадим дал ей деньги на продукты — строго по списку, под расчёт, — она купила картошку не в супермаркете, а у бабушки на углу. Дешевле на десять рублей. В чеке из супермаркета она пробила лишний пакет, который не взяла. Ещё пять рублей.
Сдачу она не положила в общую вазочку. Она сунула монеты в карман зимней куртки Пашки, вглубь подкладки, которую сама же и подшила.
Пятнадцать рублей. Начало положено.
Вечером она подала Вадиму ужин. Рыба была пожарена идеально. Голова отложена на суп.
— Вкусно, — одобрил муж, тщательно пережёвывая. — Видишь, как хорошо, когда в доме порядок и взаимопонимание. Кстати, чек за продукты где?
— В коробочке, Вадик. Как всегда.
Лена улыбнулась ему. Это была улыбка не любящей жены, а старательной сотрудницы, которая узнала, что начальник ворует, и решила воровать тоже.
Она будет копить. Год, пять, десять лет. По копейке, по рублю. Она будет обманывать его на акциях, на весе продуктов, на лекарствах. Она научится подделывать чеки. Она станет такой же, как он, только хитрее.
И когда сумма в её тайнике сравняется с суммой в его синем блокноте, она купит себе свободу.
— Тебе добавки положить? — заботливо спросила она.
— Положи. Только гарнира поменьше, картошка нынче дорогая.
— Конечно, дорогой. Я сэкономила.
Лена положила ему на тарелку самый большой кусок. Пусть ест. Пусть набирается сил. Ему ещё долго её содержать.
А она будет ждать. И считать. Рубль за рублём. Чек за чеком. День за днём.
В конце концов, бухгалтерия — это ведь просто математика. А математика, как известно, не врёт.