Люся стояла посреди кухни и не дышала.
Через семь минут щёлкнет замок. Через семь минут войдёт муж. И начнётся проверка.
Она провела пальцем по столешнице — чисто. Заглянула в раковину — сухо, ни капли. Кран блестел так, что можно было красить губы, глядя в отражение. Полотенца висели по линейке: жёлтое для рук, зелёное для посуды. Не дай бог перепутать.
У неё внутри всё сжалось в тугой комок. Не от радости. Не от того, что сейчас войдёт любимый мужчина, кормилец, опора. А от того знакомого липкого холодка, который бывает у школьницы перед контрольной — той самой, к которой готовилась всю ночь, но всё равно не уверена.
Люся метнулась в прихожую. Обувь. Её ботинки стояли носками к двери, пятками к стене. Параллельно. Она присела, поправила левый на миллиметр. Идеально.
Коврик. Ворс должен лежать в одну сторону. Она провела ладонью, приглаживая непослушную синтетику.
Вдруг взгляд зацепился за зеркало. В углу — едва заметный мутный след. Палец? Чей? Её? Или курьера, который днём приносил продукты?
Люся схватила тряпку из микрофибры — специальную, для стёкол, синюю — и яростно потёрла. След исчез. Но теперь ей казалось, что всё зеркало какое-то мутное. Недостаточно сияющее.
Она выдохнула. Спокойно. Ты беременна, тебе нельзя нервничать. Врач сказала: покой и витамины. Витамины она выпила. С покоем было сложнее.
Замок щёлкнул ровно в девятнадцать десять. Аркадий никогда не опаздывал. Атомные часы можно было сверять по его возвращению.
Дверь открылась.
— Привет, — сказала Люся, стараясь, чтобы голос звучал легко, а не заискивающе.
Аркадий вошёл. Он не посмотрел на неё. Первым делом он посмотрел на пол.
— Привет, — буркнул он, аккуратно снимая ботинки. Не помогая себе второй ногой — нет. Он наклонился, расшнуровал, снял руками и поставил. Рядом с Люсиными. Выровнял носки.
Затем поднял глаза. Но не на лицо жены. Его взгляд скользнул по вешалке.
— Куртка висит криво, — сказал он. Не зло. Просто констатировал факт. Как будто сказал «на улице дождь».
Люся дёрнулась поправить.
— Оставь, я сам. — Он снял её куртку, встряхнул и повесил заново. Аккуратно расправил плечики. — Ткань же мнётся, Люд. Сколько раз говорить. Вещи денег стоят.
Он прошёл в ванную. Шум воды. Долгий, тщательный. Руки он мыл как хирург перед операцией — с мылом, между пальцами, до локтей.
Люся замерла на кухне возле плиты. Ужин. Сегодня котлеты на пару и гречка. Гречка должна быть рассыпчатой. Не размазня, а зёрнышко к зёрнышку. Аркадий не выносил разваренную крупу. «Это корм для скота», — говорил он тихо, с лёгкой брезгливостью.
Он вошёл на кухню, переодетый в домашнее. Серые брюки со стрелками — он гладил их сам — и футболка-поло. Никаких растянутых спортивных штанов. Дома тоже нужно выглядеть человеком.
Сел за стол. Люся поставила перед ним тарелку.
— Приятного аппетита.
Аркадий взял вилку. Подцепил котлету. Осмотрел её со всех сторон, словно искал подвох.
— Спасибо.
Он начал есть. Молча. Аккуратно. Ни звука. Только тихий стук металла о фарфор. Люся села напротив, положила себе ложку салата. Кусок в горло не лез. Она смотрела, как он жуёт. Размеренно, тщательно пережёвывая каждый кусочек — как учили в советских книгах о здоровой пище.
— Соли мало, — сказал он, не поднимая глаз.
— Я специально поменьше, мне же отекать нельзя… — начала оправдываться Люся.
— Ну ты себе и не соли, — перебил он спокойно. — А еда должна быть вкусной. Мама всегда говорила: недосол на столе, пересол на спине.
Мама.
В кухне словно похолодало. Призрак Элеоноры Павловны, святой женщины и великомученицы быта, незримо опустился на свободный стул.
— Я досолю. — Люся потянулась за солонкой.
— Не надо. — Он отодвинул тарелку на сантиметр. — Я уже ем. Просто на будущее.
Он продолжил жевать пресную котлету с таким видом, будто совершал подвиг во имя семьи.
Вечер перетекал в фазу «отдыха». Для Аркадия отдых заключался в инспекции владений. Он ходил по квартире, заложив руки за спину, и высматривал несовершенства мира.
— Люда, — позвал он из гостиной.
Она прибежала, вытирая руки о фартук.
— Смотри. — Он указал пальцем на журнальный столик.
Люся подошла ближе. На полированной поверхности, если приглядеться под определённым углом к свету люстры, был виден след от чашки. Круглый, едва заметный ободок.
— Я же протирала… — прошептала она.
— Плохо протирала, — вздохнул Аркадий. Он не кричал. Никогда не кричал. Это и убивало. Он говорил тоном усталого учителя, которому достался безнадёжный класс. — Влага впитывается в шпон. Шпон вздувается. Мебель портится. Мы эту стенку покупали за сто восемьдесят тысяч. Ты хочешь новую? У нас деньги лишние?
— Нет, Аркаш, прости. Я сейчас…
— Не надо сейчас. Сейчас уже поздно. Просто будь внимательнее. Мама свой гарнитур тридцать лет сохраняла в идеальном состоянии. А мы его получили — и за два года во что превратили?
Люся знала, во что. В обычную мебель, которой пользуются живые люди. Но для Аркадия это было началом конца. Энтропия. Хаос. Разложение.
В этот момент в комнату, цокая когтями по ламинату, вошёл Барсик.
Барсик был толстым, старым и наглым котом. Наследие Элеоноры Павловны. Священное животное.
Кот подошёл к дивану и, глядя прямо в глаза Аркадию, начал драть угол. С наслаждением, выпуская когти, вытягиваясь в струнку. Звук раздираемой ткани резал уши.
Люся замерла. Она знала: если бы это сделала она — ну, гипотетически, — был бы скандал на неделю. Лекция о бережливости.
Аркадий посмотрел на кота. На его лице не дрогнул ни один мускул.
— Барсик, нельзя, — мягко сказал он.
Кот проигнорировал. Продолжил драть.
— Ну, точит когти животное, — вздохнул Аркадий, обращаясь к Люсе, словно это она была виновата. — Ему когтеточку надо новую. Та, что ты купила, ему не нравится. Вкус у него тонкий. Мама его приучила к хорошему.
— Я купила самую дорогую, из джута! — возмутилась Люся.
— Значит, джут не тот. Или пахнет химией. Ты чем полы мыла? Опять этим своим средством с запахом? Животные чувствуют химию. У них нюх не как у нас.
Он встал, подошёл к коту и аккуратно взял его на руки. Барсик повис мешком, презрительно щурясь.
— Пойдём, толстый. Пойдём, дам тебе вкусненького. А то тут нервная обстановка.
И они ушли на кухню. Люся осталась стоять посреди гостиной, чувствуя себя оплёванной. Ей нельзя было средство с запахом — потому что химия. А коту можно драть диван за сто тысяч, потому что у него «тонкий вкус».
Ближе к ночи Люся решилась. Она сидела в кресле, положив руку на живот. Четвёртый месяц. Живот уже было видно — он уютно выпирал из-под домашнего платья. Спина ныла. Ноги гудели.
Аркадий сидел напротив с книгой. Читал что-то историческое. Про Наполеона.
— Аркаш, — тихо начала она.
Он перевернул страницу.
— М?
— Мне тяжело.
Он опустил книгу. Посмотрел на неё поверх очков.
— Что именно тяжело? Книга? Жизнь? Атмосферное давление?
— Мне тяжело всё это… убирать. Драить каждый день. Я устаю. Врач сказала — мне нужен покой. Может… может, наймём помощницу? Хотя бы раз в неделю? Полы помыть, сантехнику…
Аркадий снял очки. Аккуратно положил их на столик. Помолчал. Это была его любимая пытка — пауза.
— Помощницу, — повторил он, пробуя слово на вкус, будто оно было гнилым. — Чужую женщину в дом? Чтобы она тут своими тряпками елозила?
— Почему грязными? У клининговых компаний всё своё, профессиональное…
— Люся, — он покачал головой, скорбно поджав губы. — Ты себя слышишь? Ты женщина. Ты хозяйка. Хранительница очага. Это твоя природа. Твоя, понимаешь? А ты хочешь это делегировать?
— Но я беременна!
— И что? — он искренне удивился. — Миллионы женщин беременеют. Миллиарды. Мама меня носила, работала на заводе в две смены — и дом блестел. Я помню. Бельё накрахмаленное, скатерти белоснежные. И никаких помощниц. И стиральной машины-автомата не было. Руками стирала! А у тебя? Робот-пылесос, посудомойка, стиралка… Тебе только кнопку нажать. И то тяжело?
— Аркаша, но у меня токсикоз! Меня тошнит от запаха твоей полироли!
— Это не от полироли. Это от лени, — припечатал он. — Беременность — не болезнь. Не надо делать из себя инвалида. Двигаться надо больше. Движение — это жизнь. Полы помоешь — кровь разгонишь, ребёнку полезно.
Он снова надел очки и уткнулся в книгу. Разговор был окончен.
Люся сидела и смотрела на его лысеющую макушку. Ей хотелось взять тяжёлый том про Наполеона и опустить его на эту аккуратную, блестящую голову.
Суббота. День Великой Уборки.
В доме Аркадия суббота была не выходным. Это был день священной войны с пылью.
Люся ползала по ванной с зубной щёткой. Она чистила швы между плиткой. Аркадий сказал, что они «пожелтели». Люся не видела желтизны, но спорить было бесполезно. Проще почистить.
Аркадий ходил по квартире с белым носовым платком. Проверял верха шкафов.
— Люда! — раздалось из спальни.
Она тяжело поднялась с колен. Спину прострелило болью. Поплелась в спальню.
Аркадий стоял у комода. В руках он держал стакан с водой, который Люся оставила там утром.
— Что это? — спросил он ледяным тоном.
— Вода… Я пила витамины…
— Почему без подставки?
— Аркаш, ну это просто вода! Дно сухое было!
— Сухое? — он поднял стакан. На полировке остался крошечный, едва заметный влажный след от конденсата. — Ты видишь? Видишь?! Вода холодная. Конденсат. Физика, седьмой класс! Вода течёт вниз. Попадает на дерево. Дерево гниёт!
— Да ничего ему не будет от капли воды! — крикнула Люся. Впервые за долгое время голос сорвался.
Аркадий замер. Его глаза сузились.
— Не повышай на меня голос. Я забочусь о нашем имуществе. О том, что останется нашим детям. А ты… Ты ведёшь себя как варвар. Как неряха какая-то.
Слово «неряха» стало последней каплей. Тем самым конденсатом, который переполнил чашу.
Люся почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Горячая волна ударила в голову.
— Неряха? — переспросила она тихо. — Я неряха? Я, которая целыми днями вылизывает твою квартиру? Я, которая боится лишний раз вздохнуть, чтобы пыль не поднять?
Она схватила стакан. И с размаху, с диким наслаждением выплеснула остатки воды прямо на полированный, драгоценный комод. Лужа растеклась уродливым пятном.
Аркадий онемел. Он смотрел на лужу так, будто Люся зарезала там человека.
— А вот так! — закричала Люся. — Так тебе нравится? А если я ещё вот так сделаю?
Она схватила свою ночную рубашку, брошенную на кровать, и швырнула её на пол. Потом подушку.
— Я не нанималась в уборщицы! Я жена! Я живой человек! Я ребёнка жду, а ты переживаешь за кусок дерева?! Да пропади он пропадом, твой шпон! И твоя мама! И твои тапки по линейке! Я задыхаюсь тут! Здесь не дом — здесь операционная! Морг! Здесь жизнью не пахнет, здесь хлоркой воняет!
Она рыдала, размазывая тушь по лицу. Наплевать на пятна. Наплевать на всё.
Аркадий стоял бледный. Его губы дрожали. Он никогда не видел Люсю такой. Она всегда была покладистой, тихой, удобной. А тут — фурия.
Он вдруг как-то сдулся. Плечи опустились.
— Люсенька… — пробормотал он растерянно. — Ты чего… Ну чего ты… Гормоны, да?
Он подошёл к ней, неловко, бочком, обходя разбросанные вещи, как минное поле. Протянул руку, хотел погладить по плечу.
— Не трогай меня! — вскрикнула она.
— Ну тихо, тихо… Прости. Я перегнул. Я просто… нервничаю. На работе завал, проверки… Я не хотел тебя обидеть. Ну хочешь, не убирай сегодня? Лежи. Я сам доделаю. Честно.
Он заглянул ей в глаза. В его взгляде был страх. Страх, что привычный, удобный мирок рушится.
— Правда? — всхлипнула Люся.
— Правда. Иди, ложись. Я тебе чаю сделаю. С мелиссой. Успокоишься. Мы же семья. Всё будет хорошо. Я исправлюсь. Я понимаю, тебе трудно. Я не зверь же.
Он обнял её. Люся уткнулась ему в плечо, пахнущее дорогим кондиционером для белья. Ей так хотелось верить. Так хотелось, чтобы это был просто дурной сон, а проснулись они нормальными людьми.
— Ладно, — прошептала она. — Прости. Я тоже… вспылила.
— Ничего, бывает. Мы все люди. Иди в гостиную, включи телевизор.
Люся пошла в гостиную. Села на диван, поджала ноги. Сердце всё ещё колотилось, но уже ровнее. Может, и правда понял? Может, испугался потерять? Ведь ребёнок же…
Через пять минут пришёл Аркадий. В руках поднос. Чашка чая, вазочка с печеньем.
— Вот, угощайся. — Он поставил поднос на столик. Улыбнулся. — Отдыхай.
Он повернулся, чтобы уйти. Сделал шаг. Остановился.
Взгляд его упал на диван. На то место, где сидела Люся.
— Зай, — мягко сказал он.
— М?
— Ты ноги под себя поджала. Тапки на диван залезли. Подошвой. На обивку.
Люся посмотрела вниз. Краешек её домашнего тапка действительно касался велюра.
— Убери, пожалуйста. — Голос Аркадия снова стал прежним. Стеклянным. — Мы же на этих тапках по всей квартире ходим. А потом лицом на диван ложимся. Гигиена, Люда. Элементарная гигиена.
Внутри у Люси стало пусто и звонко. Как в той самой вылизанной раковине.
Он не изменится. Никогда. Это не лечится. «Горбатого могила исправит», — пронеслось в голове мамино выражение.
— Хорошо, — сказала она. И убрала ноги. — Спасибо за чай.
Прошло две недели.
Аркадий вернулся с работы в девятнадцать ноль-пять. Открыл дверь своим ключом.
В квартире было тихо. Но что-то изменилось. Воздух был другим.
Он снял ботинки. Поставил ровно. Прошёл в кухню.
На столе стояла тарелка. Грязная. С присохшими остатками гречки. Рядом — кружка с недопитым чаем. На полу валялась салфетка.
Аркадий задохнулся от возмущения.
— Люда! — позвал он.
Никто не ответил.
Он прошёл в гостиную. Диван был не заправлен. Плед комком валялся на полу. На журнальном столике — гора журналов, фантики от конфет, огрызок яблока прямо на полировке! Без блюдца!
У Аркадия задёргался глаз.
— Люда! Ты где?!
Он ворвался в спальню. Люся лежала на кровати. В уличной одежде. В джинсах! Прямо на покрывале! Она читала книгу и грызла сухарик. Крошки сыпались на шёлковое бельё.
Аркадий застыл в дверях.
— Ты… ты что делаешь? — просипел он.
Люся медленно подняла глаза. Взгляд её был спокоен и холоден, как у снайпера.
— Читаю, — ответила она.
— Ты… в джинсах… на кровати… Крошки!
— И что? — она откусила сухарик, громко хрустнув. — Это моя кровать. Хочу и ем.
— Ты с ума сошла? — Аркадий схватился за сердце. — Убери немедленно! Встань! Переоденься!
Люся отложила книгу. Села.
— Нет, Аркаша. Я не сошла с ума. Я прозрела.
Она встала. Подошла к комоду. Провела пальцем по пыли — она специально не вытирала пыль три дня.
— Знаешь, я тут подумала… Ты прав. Порядок — это главное. Но ты, дорогой мой, совершенно не умеешь его поддерживать.
— Я?! — Аркадий поперхнулся воздухом.
— Ты, — кивнула Люся. — Посмотри на себя. Брюки мятые под коленом. Рубашка — вторая пуговица чуть-чуть не совпадает с петлёй по натяжению. А запах? Ты пришёл с улицы, ты не принял душ, а уже вошёл в спальню. Ты принёс сюда миллионы бактерий.
Она достала из кармана лупу. Обычную, большую лупу. И направила её на лицо мужа.
— Поры, Аркадий. У тебя забиты поры на носу. Это негигиенично. Как ты можешь требовать чистоты от дома, если твоё лицо — рассадник грязи?
— Люся, прекрати этот цирк! — взвизгнул он.
— Это не цирк. Это новые правила. Хочешь идеала? Будет тебе идеал. Снимай брюки.
— Что?
— Снимай брюки, говорю. Они грязные. Ты сидел в них на работе, в метро, в машине. Ты не сядешь в них на мой стул.
— Я дома переодеваюсь!
— В прихожей, — отрезала Люся. — Здесь — чистая зона. Ты не войдёшь сюда, пока не обработаешь руки антисептиком. Вон стоит, я купила. Спирт девяносто шесть процентов.
Она указала на пятилитровую канистру, стоящую у входа в комнату.
— И тапки, — добавила она. — Твои тапки старые. Им уже полгода. Там грибок может быть. Я их выбросила.
— Выбросила мои тапки?! Любимые кожаные?!
— Они были нестерильны. Теперь ты будешь ходить в бахилах. Я купила упаковку. Тысячу штук. Надевай.
Аркадий смотрел на жену с ужасом. Он видел в её глазах не шутку, не истерику. Он видел там холодное, расчётливое безумие. Отражение себя самого, только увеличенное в десять раз.
— Ты шутишь… — прошептал он.
— Никаких шуток. — Люся достала из-за спины пульверизатор. — А теперь стой смирно. Я тебя продезинфицирую.
Она пшикнула ему в лицо водой.
— Ты что творишь?!
— Санитарная обработка! — гаркнула Люся командным голосом. — Стоять! Руки поднять! Почему ногти не стрижены? Почему в ушах сера? Это что за неуважение к семье? Марш в ванную, чистить уши! И чтоб через пять минут я проверила ватной палочкой! Если будет хоть пятнышко — лишу ужина!
Аркадий попятился. Он наткнулся спиной на косяк.
— Ты ненормальная…
— Я идеальная жена! — Люся наступала на него с пульверизатором, как с пистолетом. — Я такая, как твоя мама! Даже лучше! Мама просто мыла пол, а я буду кварцевать! Я купила лампу! Будем жить как в операционной — ты же этого хотел? Ну?! Радуйся!
Аркадий выскочил в коридор. Схватил куртку.
— Я… я пойду прогуляюсь… Воздухом подышу…
— Куда?! — крикнула она ему вслед. — А кто будет плинтусы спиртом протирать? Я одна должна надрываться? Стоять!
Но дверь уже захлопнулась. Аркадий сбежал.
Люся опустила руку с пульверизатором. Тяжело вздохнула. Села на тумбочку в прихожей.
Живот немного тянуло.
Кот Барсик вышел из кухни, лениво потянулся и подошёл к ней. Посмотрел на то место, где только что был хозяин. Мяукнул вопросительно.
— Ничего, Барсик, — сказала Люся, почёсывая его за ухом. — Ничего. Пусть погуляет. Подумает. А вернётся — у меня для него ещё сюрприз есть. Я решила всю посуду прокипятить. Вместе с его любимой кружкой. Вдруг лопнет? Термообработка — дело тонкое.
Она усмехнулась. Взяла со столика яблоко, которое Аркадий так испуганно разглядывал, и с хрустом откусила. Огрызок положила прямо на тумбочку. Без салфетки.
Пусть привыкает. В этом доме теперь новый главный санитарный врач. И у него очень, очень жёсткие регламенты.
Аркадий вернулся через два часа. С цветами. И с тортом.
Он робко открыл дверь.
Люся сидела на кухне. На столе был хаос. Мука, яйца, скорлупа. Она пекла пирог. Вся в белом, лицо в муке, волосы растрёпаны.
Она не кинулась убирать. Не спрятала беспорядок. Просто повернулась и посмотрела на него.
Аркадий замер на пороге. Посмотрел на свои бахилы, которые он так и не снял — нашёл в кармане, надел в подъезде от страха.
Посмотрел на Люсю. На живую, тёплую, настоящую Люсю среди этого хаоса.
И вдруг понял: если он сейчас скажет хоть слово про муку на полу — его реально заставят спать в бахилах. И это будет не самое страшное.
— Чай будешь? — спросила она просто.
— Буду, — выдохнул он. Снял бахилы и сунул их в карман. — А можно… можно я крошки со стола смахну? Просто рукой?
— Смахни, — милостиво разрешила Люся. — Только в руку, а не на пол. И цветы в вазу поставь. Воду не пролей. А то заставлю языком вытирать.
Аркадий поспешно кивнул. Он прошёл к раковине, стараясь ступать неслышно.
В доме пахло ванилью, сгоревшей спичкой и немного — кошачьим кормом. Пахло жизнью. И этот запах впервые за много лет показался ему лучше запаха хлорки.
Хотя пятно на комоде он всё-таки тайком потёр рукавом, пока Люся отвернулась.
Но это уже были мелочи. Мелочи жизни.