Виктор Петрович тайком позвонил брату из туалета. Шептал в трубку, как заговорщик: «Жора, приезжай. Я больше не могу. Она мне даже чай с сахаром запретила».
Через неделю в дверь позвонили так, будто проверяли проводку на прочность.
— Витя, ты опять положил ложку мимо подставки, — голос Галины Сергеевны звучал негромко, но так, что у всех за столом непроизвольно выпрямлялись спины. — Сколько раз повторять? Жир впитывается в скатерть, потом никаким пятновыводителем не возьмёшь.
Виктор Петрович, грузный мужчина с вечно виноватым выражением лица, поспешно схватил ложку и водрузил её на керамическую подставку в виде сплющенного гуся.
— Прости, Галочка. Задумался.
— О чём тут думать? — Галина Сергеевна аккуратно, словно хирург, разрезала паровую котлету из индейки. — Еда — это ритуал. Она требует уважения. Леночка, почему Павлик не ест брокколи?
Лена, их тридцатилетняя дочь, вздрогнула и посмотрела на сына. Десятилетний Павлик с тоской ковырял вилкой зелёную кашицу, размазанную по тарелке.
— Мам, он не любит брокколи. Ты же знаешь.
— «Не любит» — это категория для капризных барышень в дешёвых романах, — отрезала Галина Сергеевна. — В брокколи клетчатка и микроэлементы. Мы, слава богу, не в том положении, чтобы позволять себе пищевой разврат. Витя, передай соль. Нет, стоп. Соль мы не передаём. Договаривались: снижаем натрий в рационе.
Виктор Петрович послушно отдёрнул руку от солонки, хотя глаза его предательски косились на крошечный, почти игрушечный сосуд.
В этом доме давно установился режим, который сама Галина называла «разумным оздоровлением», а Виктор про себя — «санаторием без права выписки». Галина Сергеевна всю жизнь проработала главным бухгалтером на крупном заводе и перенесла принципы сведения дебета с кредитом на семейную жизнь. Всё должно быть учтено, полезно и стерильно.
На столе стояли тарелки со строго отмеренными порциями. Паровые овощи, суховатая индейка, графин с водой комнатной температуры. Никаких излишеств. Хлеб — только цельнозерновой, вчерашний, по два кусочка на человека. Галина Сергеевна была убеждена, что свежая выпечка вызывает брожение — и в кишечнике, и в умах.
— Я, кстати, посмотрела цены на гречку в «Пятёрочке», — сообщила она, методично пережёвывая индейку. Тридцать два жевательных движения, как советовал какой-то диетолог из интернета. — Подняли на семь рублей. Форменный грабёж. Написала жалобу в книгу отзывов.
— Правильно, Галочка, — кивнул Виктор. — Порядок должен быть.
— Это не порядок, Витя, это произвол. Но мы не поддадимся. Купила три пачки по акции в соседнем районе. Пришлось на автобусе проехать две остановки, зато сэкономила двадцать рублей. Копейка рубль бережёт.
Павлик тихонько вздохнул. Он мечтал о чипсах, газировке или хотя бы о нормальной жареной сосиске. Но в бабушкином доме слово «сосиска» было почти ругательным.
И тут в прихожей раздался звонок. Не деликатное треньканье, а настойчивый, долгий сигнал — словно кто-то решил проверить, выдержит ли кнопка.
Галина Сергеевна замерла, не донеся вилку до рта.
— Мы кого-то ждём? Лена?
— Нет, мам, я никому не говорила...
— Витя?
— Я вообще телефон отключил, батарею экономлю, — пробормотал муж, пряча глаза.
Звонок повторился. Галина Сергеевна медленно положила приборы, вытерла губы салфеткой — уголок к уголку — и направилась в прихожую. Семья замерла.
Через минуту из коридора донёсся шум, грохот упавшей обувной ложки и громкий раскатистый бас, от которого, казалось, задребезжал хрусталь в серванте.
— Ну здорово, родственнички! Живы ещё? А я уж думал, вы тут мумифицировались от тоски!
В проёме кухонной двери возникла фигура, заполнившая собой всё пространство. Брат Виктора. Дядя Жора. Георгий Петрович. Человек-катастрофа, человек-праздник и главный кошмар Галины Сергеевны в одном лице. На нём красовалась яркая гавайская рубашка — совершенно неуместная для ноября — и потёртые джинсы. В руках он держал два огромных, туго набитых пакета, из которых торчал длинный французский багет.
— Жора? — Виктор привстал. На его лице смешались испуг и робкая радость. — Ты откуда?
— Проездом из Воркуты в Сочи, решил заскочить, проверить — не съела ли тебя Галина заживо, — хохотнул Жора, проходя на кухню прямо в уличных ботинках.
Галина Сергеевна стояла за его спиной, бледная как её паровая индейка.
— Георгий, — ледяным тоном произнесла она. — У нас принято разуваться. И предупреждать о визите минимум за три дня. У нас распорядок.
— Да брось, Галя! Распорядок — это для казармы и детского сада. А мы — свободные люди!
Жора с грохотом опустил пакеты на идеально чистый стол. Керамический гусь жалобно звякнул.
Из пакетов посыпались сокровища. Палки копчёной колбасы — жирной, ароматной, с чесночным духом. Упаковки крабовых палочек. Банки с паштетом. Связки бананов. Коробки шоколадного печенья. И — о ужас — двухлитровая бутылка ярко-оранжевой газировки.
— Это что вы тут едите? — Жора заглянул в тарелку Павлика. — Корм для улиток? Пашка, как ты это терпишь?
Павлик смотрел на дядю Жору как на волшебника из сказки.
— Я... я ем витамины, — прошептал мальчик.
— Витамины — это когда вкусно! — заявил Жора. — Подвинься-ка. Витя, доставай тарелки. Нормальные, а не эти блюдца для гномов.
— Георгий! — голос Галины Сергеевны сорвался. — Убери эту гадость! Здесь химия! Трансжиры! У Виктора холестерин!
— У Виктора не холестерин, а тоска от твоего меню, — парировал Жора, ловко нарезая колбасу толстыми неровными ломтями. — Посмотри на него — он же скоро насквозь светиться начнёт. Витька, держи бутерброд. Настоящий. Мужской.
Виктор Петрович дрожащей рукой взял кусок багета с колбасой. Посмотрел на жену. Потом на брата. Потом на колбасу. Запах копчёностей ударил в нос, пробуждая что-то древнее, забытое. Он откусил. На лице отразилось блаженство.
— Вкусно... — выдохнул он.
— А то! — Жора уже вскрывал банку с паштетом. — Ленок, и тебе надо подкрепиться. Сидишь бледная, как привидение.
Галина Сергеевна поняла, что теряет контроль. Её крепость рушилась под натиском варвара с колбасой.
— Я не позволю превращать мой дом в балаган! — заявила она, скрестив руки на груди. — Мы бережём здоровье. Мы не едим отраву. Забирайте всё это и уходите.
— Галя, сядь, — вдруг спокойно, но твёрдо сказал Жора.
Он перестал улыбаться. В его глазах появилось что-то тяжёлое, серьёзное.
— Сядь и поешь. Когда ты последний раз ела то, что тебе хочется, а не то, что написано в журнале «Здоровье пенсионера»?
— Я не...
— Сядь.
Он не крикнул — просто сказал так, что Галина Сергеевна, неожиданно для себя, опустилась на стул.
Жора тем временем разлил оранжевую газировку по стаканам. Павлик схватил свой обеими руками и пил, зажмурившись от счастья.
— Значит так, — начал Жора, намазывая паштет на хлеб слоем в палец толщиной. — Я не просто мимо ехал. Витька звонил мне в прошлом месяце. Из туалета. Шёпотом. Говорил, что ты ему даже сладкий чай запрещаешь. Сахар, мол, белая смерть. А тоска, Галя, — это какая смерть? Серая? Медленная?
— Я забочусь о нём! — вспыхнула Галина. — У него давление!
— У него давление оттого, что он боится лишний раз вздохнуть в собственной квартире! — Жора откусил большой кусок бутерброда. — Посмотри на них. Лена в свои тридцать боится тебе слово поперёк сказать. Пашка смотрит на еду голодными глазами. Ты не заботишься, Галя. Ты их душишь. Душишь своей «правильностью».
— Как ты смеешь... — Галина задохнулась от возмущения. — Ты — перекати-поле! Ни семьи, ни дома, ни корней! Живёшь одним днём! Что ты можешь знать о воспитании? Об ответственности? Я всю жизнь тяну этот воз!
— Твой воз — это твои амбиции, — Жора подмигнул Павлику и сунул ему пачку печенья. — Ты хочешь быть великомученицей при жизни. Чтобы все говорили: «Ах, какая Галина Сергеевна молодец, как она семью держит!» А семья твоя хочет просто жить. Дышать. Иногда съесть колбасу на ночь и не чувствовать себя преступниками.
Виктор Петрович уже доедал второй бутерброд. В его глазах появился блеск, спина распрямилась.
— Галя... а ведь вкусно, — робко сказал он. — Может, попробуешь кусочек?
— Никогда, — прошипела она. — Это отрава.
Вечер превратился в нечто невообразимое. Жора рассказывал истории о работе на Севере: как однажды удирал от медведя, как торговал арбузами в Астрахани, как чуть не женился на геологине из Якутска. Он не стеснялся в выражениях — Галина Сергеевна морщилась — но Павлик и Лена хохотали до слёз. Даже Виктор пару раз рассмеялся и вспомнил анекдот из армейской молодости — старый, с бородой, но Галина с удивлением поняла, что не слышала его лет двадцать.
На кухне пахло не стерильным паром, а чесноком, специями и чем-то ещё — чем-то похожим на жизнь. Гора посуды росла в раковине, крошки от багета усеяли пол, но никто не хватался за веник.
— А теперь главное, — сказал Жора, когда все сидели сытые и разморённые. — Я не просто в гости заехал. Я, Галя, решил осесть.
Галина насторожилась.
— Что это значит? Денег занять хочешь? У нас нет лишних. На ремонт дачи откладываем.
— Деньги у меня свои имеются, — отмахнулся Жора. — Я квартиру купил.
— Где? — хором спросили Виктор и Лена.
— Здесь. Рядом. В соседнем доме. Двухкомнатную, на пятом этаже. Окна во двор, зато балкон — хоть танцуй.
Повисла тишина.
Галина Сергеевна побледнела ещё сильнее.
— В соседнем... доме?
— Именно. Буду теперь к вам на чай заходить. Часто. И Пашку к себе брать стану. Куплю ему игровую приставку, пусть развивается. А то он у вас, кроме учебников и брокколи, ничего не видит.
— Мы не позволим! — вскинулась Галина. — Ты испортишь ребёнка!
— А ты попробуй запрети, — Жора улыбнулся, но в улыбке мелькнуло что-то хищное. — Лена, отпустишь сына к любимому дяде в гости?
Лена посмотрела на мать. Потом на сияющего Павлика. Потом на Жору.
— Отпущу, — тихо сказала она.
— Что?! — Галина не поверила. — Елена! Ты понимаешь, что говоришь?
— Отпущу, мама, — голос Лены окреп. — И сама приду. Мне тоже хочется... приставку. И колбасу.
— Вот и славно, — Жора хлопнул ладонью по столу. — Витька, а тебе спиннинг подарю. Помнишь, мечтал? Будем на рыбалку ездить по выходным.
— Мечтал... — Виктор посмотрел на жену, но в его взгляде уже не было прежнего страха. Там появилось что-то новое. Надежда.
Галина Сергеевна сидела молча, глядя на пятно от кетчупа на своей белоснежной скатерти. Она понимала: только что проиграла войну, которую вела больше тридцати лет. Её империя, выстроенная на запретах и диетах, дала трещину. И трещина эта была шириной с гавайскую рубашку.
Прошло два месяца.
Галина Сергеевна стояла у плиты. В кастрюле варилась куриная грудка. Без соли. Но на столе, на отдельной тарелочке, лежали три ломтика копчёного сала с прослойкой — розового, с тонким ободком мяса.
Виктор собирался на рыбалку. Надевал старый свитер, который Галина три года пыталась выбросить, и напевал что-то под нос.
— Витя, термос взял? — спросила она, не оборачиваясь.
— Взял, Галочка. И бутерброды. Жора обещал заехать через десять минут.
— Пусть в квартиру не поднимается, — буркнула она. — Наследит. Жди его у подъезда.
— Хорошо.
Он подошёл к жене и неловко чмокнул её в щёку.
— Не скучай. К вечеру вернёмся. Рыбы привезём. Пожарим.
— Жареное вредно, — привычно отозвалась Галина, но уже без прежнего запала. — Лучше уху сварю.
Она стояла у окна и смотрела, как муж садится в огромный, забрызганный грязью джип брата. Жора что-то громко кричал и махал рукой — заметил её силуэт в окне.
Галина вздохнула. Достала из дальнего угла шкафчика спрятанную шоколадную конфету. Развернула фантик. Положила в рот. Сладко. Вредно. Но почему-то именно сейчас ей было спокойно.
В соседнем доме горел свет. Там теперь жил Хаос. Он был совсем рядом, дышал в затылок, не давал расслабиться. Галина понимала: прежней власти у неё уже не будет.
Но, глядя на то, как ожил Виктор, как посветлела Лена, как Павлик бежит к дядиному подъезду с криком «Ура!» — она с удивлением обнаружила, что ей... не жалко.
Хотя скатерть с пятном от кетчупа она всё-таки выбросила. Порядок есть порядок.
Но новую купила не белую, а в мелкий цветочек. Немаркую. Мало ли — вдруг Жора опять с колбасой нагрянет.