Гена слюнявил пальцы, пересчитывая купюры в третий раз. Деньги он получил сполна, а вот удовольствия — ещё нет. Настоящее удовольствие наступит позже, когда бывшая жена позвонит в слезах и будет умолять о помощи. Он даже представил её голос — жалкий, дрожащий: «Геночка, я не могу так жить, забери меня отсюда». И тогда он скажет: «А надо было думать раньше, дорогая».
Гена не знал, что через два месяца будет стоять на лестничной площадке собственного бывшего дома и задыхаться от злости. Что из квартиры будет пахнуть копчёностями и лимоном. Что бывшая жена выйдет из лифта — спокойная, с новой стрижкой, с пакетом дорогого кофе — и спросит насмешливо: «А ты чего тут? Лампочку вернуть решил?»
Но это будет потом. А пока он набирал её номер, предвкушая триумф.
Нина стояла посреди кухни и смотрела на то место, где ещё вчера висела микроволновка. На бежевых обоях осталось светлое прямоугольное пятно — словно отпечаток ушедшей жизни.
Гена забрал печку принципиально.
— Мне разогревать нечего будет, я теперь холостяк, — заявил он, скручивая шнур. — А ты себе новую купишь, ты у нас женщина работающая, при должности.
Нина тогда промолчала. Ей было не столько обидно, сколько брезгливо. Двадцать лет совместной жизни укладывались в коробки из-под обуви и старые чемоданы с пугающей скоростью. Гена делил имущество с дотошностью базарного менялы: пересчитал чайные ложки, забрал ровно половину комплектов постельного белья — причём выбрал те, что поновее, сатиновые, а ей оставил застиранную бязь. И даже выкрутил энергосберегающую лампочку в коридоре.
— Она денег стоит, между прочим, — буркнул он, пряча лампочку в карман куртки. — Я её покупал в позапрошлом году по акции. Чек сохранился.
Нина только кивала. Пусть забирает. Пусть подавится этими лампочками — лишь бы исчез из её жизни вместе со своим вечным нытьём по поводу перерасхода воды и слишком дорогого стирального порошка.
Она думала, что самое страшное позади. Развод оформлен, дети взрослые и живут отдельно, квартира — обычная двухкомнатная в спальном районе — осталась в долевой собственности.
Но Гена, как выяснилось, только разминался.
Звонок раздался в субботу утром, когда Нина собиралась на рынок. Она предвкушала, как купит себе кусок хорошей говядины. Не по акции, не «суповой набор» — настоящую вырезку, которую Гена всегда считал непозволительной роскошью.
— Ну что, супружница бывшая, — голос в трубке звучал елейно, и от этого у Нины всё внутри сжалось. — Поздравляю тебя с новосельем.
— С каким ещё новосельем? Я никуда не переезжаю.
— Ты — нет. А вот соседи у тебя поменяются. Я свою долю продал.
Нина опустилась на пуфик в прихожей. Ноги стали ватными.
— Кому? Ты же обещал, что я выкуплю... Я кредит собиралась оформлять...
— Твой кредит мне ждать некогда, — перебил Гена. — Да и предлагаешь ты копейки. А тут люди серьёзные, с наличными. Сделка уже прошла, документы в Росреестре. Так что встречай, Нинуля. Парень там боевой, с характером. Из тех, кто своё не упустит. Я ему так и сказал: бывшая жена у меня со странностями, но ты её быстро на место поставишь. Он, кажется, срок отбывал, так что всё тебе по понятиям растолкует.
Гена рассмеялся и бросил трубку.
Нина сидела в тишине, глядя на своё отражение в зеркале. Ей пятьдесят два года. Она главный бухгалтер в небольшой фирме. Она любит тишину, чистоту и когда полотенца в ванной висят ровно. А теперь к ней едет «боевой парень», который будет жить в соседней комнате.
Вечером приехала сестра Светка — женщина решительная, работала на складе старшим кладовщиком и умела выражаться так, что грузчики терялись.
— Вот же мерзавец, — подытожила она, выслушав рассказ. — Ну ничего, Нинка, прорвёмся. Мы замки поменяем. Врезной поставим, хороший, чтоб ни одна собака не вскрыла.
— Свет, он собственник, — тихо сказала Нина. — Он имеет право здесь жить. Или сдавать. Или продать свою долю. Гена всё по закону сделал, хоть и подло. Он мне уведомление присылал с предложением выкупа по преимущественному праву, а я тянула, думала, он остынет...
— А кто купил-то?
— Не знаю. Гена сказал — судимый какой-то.
Светка побледнела.
— Так. Собирай золото. Шубу тоже давай сюда. Технику мелкую я к себе увезу. Оставим только старый телевизор на кухне. И деньги — все наличные, что есть, давай. Не хватало ещё, чтоб тебя тут обокрали.
Они прятали вещи, как перед эвакуацией. Нина заворачивала свои скромные украшения в носовой платок, руки тряслись. Ей казалось, что жизнь, которую она так старательно, по кирпичику выстраивала заново после развода, рушится окончательно.
— Может, продать всё к чертям? — предложила Светка. — Разменять на какую-нибудь комнату?
— Это квартира родителей, — упрямо сказала Нина. — Я здесь выросла. Я каждый угол здесь знаю. Почему я должна бежать из-за прихоти этого... скряги?
— Потому что жизнь дороже стен, — отрезала сестра. — Ладно, посмотрим на твоего нового соседа. Если что — звони сразу, я ребят со склада пришлю, они ему быстро объяснят правила поведения.
Новый совладелец явился во вторник.
Нина ждала его с ужасом. Представляла грязные баулы, запах перегара, громкий шансон и сальные взгляды. Она даже купила перцовый баллончик и положила его в карман домашнего халата.
В дверь позвонили ровно в семь вечера. Нина перекрестилась, сжала в кармане баллончик и пошла открывать.
На пороге стоял шкаф.
Натуральный платяной шкаф, только в кожаной куртке. Мужчина был огромный, бритый наголо, с пересекающим бровь шрамом. В руках он держал — к удивлению Нины — не клетчатую сумку челнока, а аккуратный спортивный кофр. И коробку с тортом.
— Вечер добрый, — прогудел он басом, от которого, казалось, завибрировала вешалка. — Нина Павловна?
— Д-да, — выдавила Нина.
— Иван Петрович Кольцов. Будем знакомы. Я ваш новый совладелец. Разрешите войти?
Он шагнул в квартиру, и прихожая мгновенно стала тесной. Нина вжалась в стену, ожидая, что он сейчас пройдёт в обуви по чистому ламинату, сплюнет на пол и потребует водки.
Вместо этого Иван Петрович аккуратно поставил сумку, снял огромные ботинки сорок шестого размера, достал из пакета свои тапочки — новые, ещё с биркой — и надел их.
— У вас тут чисто, — одобрительно заметил он, оглядываясь. — Люблю порядок. Геннадий Аркадьевич говорил, что тут ремонт требуется, но, по-моему, вполне уютно.
Он прошёл на кухню, вымыл руки своим мылом, которое достал из несессера, вытер их своим полотенцем и повернулся к остолбеневшей хозяйке.
— Я, Нина Павловна, человек тихий. Работаю в охране торгового центра, сутки через трое. Дома бываю редко. Гостей не вожу, шумных компаний не признаю. Вот, к чаю принёс, за знакомство.
Он протянул ей коробку с дорогим кондитерским набором. Нина машинально приняла её. Баллончик в кармане казался теперь глупой и тяжёлой игрушкой.
— А Гена сказал... — начала она и осеклась.
— Что сказал Геннадий Аркадьевич? — Иван Петрович чуть прищурился, и шрам над бровью дёрнулся.
— Что вы... что у вас судимость была.
Великан усмехнулся. Улыбка у него оказалась неожиданно тёплой, хоть и немного кривой.
— Была. По молодости, по глупости. Давно погашена. А Геннадий Аркадьевич мне эту долю продал очень уж дёшево. Сказал, что тут жить невозможно, соседка — скандалистка, истеричка, жизни не даст. Просил только, чтоб я его не выдавал, что ниже рынка отдал. Спешил очень. Торопил.
Нина моргнула. Скандалистка? Она?
— Чай будете? — спросила она неожиданно для самой себя.
— Буду, — кивнул Иван Петрович. — Только у меня свой, с чабрецом. Угощу, если не против.
Прошёл месяц. Жизнь, которую Гена обещал превратить в кошмар, странным образом стала лучше.
Иван Петрович оказался идеальным соседом. Он не просто поддерживал чистоту — он наводил её с военной методичностью. Кран в ванной, который подтекал последние полгода — Гена утверждал, что прокладки нынче дороги и «ещё потерпит» — был починен на следующий же день. Лампочка в коридоре вернулась на место: яркая, светодиодная, купленная за свои деньги.
Но главным открытием для Нины стала кухня.
Иван Петрович любил готовить. И делал это мастерски. Никаких полуфабрикатов или замороженных пельменей. Он покупал на рынке говядину, выбирая куски с таким знанием дела, что мясники уважительно кивали. Он приносил свежую зелень пучками, а не чахлыми веточками.
— Нина Павловна, вы не против, если я казан поставлю? — спрашивал он. — Плов затеял. Настоящий, ферганский.
Запах жареного лука, зиры и барбариса заполнял квартиру, вытесняя затхлый дух одиночества.
— Угощайтесь, — он ставил перед ней тарелку с рассыпчатым золотистым рисом и томлёной бараниной. — Одному есть — вкус теряется.
Нина сначала стеснялась, пыталась отказываться, но устоять было невозможно. В ответ она пекла кексы или делала творожные запеканки. Они сидели на кухне по вечерам, пили чай с чабрецом и разговаривали — впервые за много лет Нина разговаривала с кем-то просто так, без цели, без напряжения.
Оказалось, что Иван Петрович долго служил на флоте, потом работал на Севере вахтами, а теперь вот осел — захотелось покоя. Семьи не сложилось: жена ушла, когда он был в рейсе.
— А ваш-то, бывший, — как-то заметил Иван, нарезая буженину собственного приготовления толстыми ломтями, — мелочный человек. Он, когда ключи передавал, даже брелок снял. Такой, знаете, копеечный, пластмассовый. Говорит: «Это память». А сам глаза отводит, как нашкодивший кот. Я ему за долю деньги сразу на стол положил, так он их пересчитывал трижды, пальцы слюнявил. Смотреть было неприятно.
— Он всегда такой был, — вздохнула Нина. — Экономил на всём. Мы за двадцать лет ни разу в нормальный отпуск не съездили, всё «на потом» откладывали. А теперь вот, видите, как повернулось.
— Вижу, — кивнул Иван. — Ну ничего. Жизнь, она справедливая. Рано или поздно всё возвращается.
Гена появился через два месяца.
Он явно ждал триумфа. Представлял себе Нину заплаканной, осунувшейся, умоляющей его вмешаться и спасти от «уголовника». Возможно, он даже планировал великодушно предложить ей выкупить долю обратно — естественно, теперь уже дороже, с наценкой за «моральный ущерб».
Он позвонил в дверь длинным, требовательным звонком.
Нина была на работе. У Ивана выпал выходной. Он открыл дверь, держа в руке половник — готовил солянку.
— О, — Гена опешил. Он ожидал увидеть разруху, но из квартиры пахло копчёностями и лимоном, а в прихожей лежал новый пушистый коврик. — А Нинка где?
— Нина Павловна на службе, — спокойно ответил Иван, не отходя от порога. Его фигура полностью перекрывала проём. — А вы, собственно, по какому вопросу?
— Я? Я проверить! — Гена попытался протиснуться, но упёрся в каменную грудь соседа. — Я тут прописан был! Я имею право... то есть, я хотел узнать, как вы тут устроились. Небось, жалуется она на вас? Характер-то у неё тяжёлый.
Иван Петрович медленно вытер половник полотенцем.
— Геннадий Аркадьевич, — голос его стал тихим и очень вежливым. — Вы сделку совершили? Совершили. Деньги получили? Получили. Квартира теперь — территория моя и Нины Павловны. И никаких жалоб я не слышал. Замечательная женщина. Хозяйственная. Добрая. А вот вы, я смотрю, напрасно пришли.
— В смысле напрасно? — Гена начал потеть. Он заметил, что на вешалке висит мужская куртка рядом с плащом Нины, а на полке для обуви его старые тапки — которые он забыл забрать — заменены на добротные кожаные шлёпанцы.
— В прямом. Вы Нину Павловну поливали грязью, когда мне долю продавали. Утверждали, что тут ад кромешный, чтоб цену сбить. А тут — благодать. Получается, вы меня обманули? Ввели в заблуждение относительно существенных условий?
Иван сделал шаг вперёд. Гена отступил на лестничную площадку.
— Я... я как лучше хотел! Скидку сделал!
— Скидку вы сделали от жадности, — припечатал Иван. — Потому что думали, что пакость делаете. А на деле себе навредили. Я у риелторов консультировался. Рыночная цена вашей доли — на двести тысяч выше, чем вы мне её отдали. Поспешили вы, Геннадий Аркадьевич. Сильно поспешили.
Лицо Гены пошло пятнами. Он понял. Он действительно понял. Хотел наказать жену, подселив к ней бывшего заключённого, а в итоге продал полквартиры ниже рынка нормальному мужику, который теперь живёт в своё удовольствие и варит солянку.
— Да вы... да я... — задыхался он от возмущения. — Вы сговорились! Вы... вы любовники!
В этот момент на лестницу поднялась Нина. Она несла пакет с продуктами — там был хороший кофе и горький шоколад, который любил Иван.
— О, Гена, — она слегка приподняла бровь. Выглядела она прекрасно: новая стрижка, спокойный взгляд, расправленные плечи. — А ты чего тут? Лампочку вернуть решил?
Иван Петрович негромко хмыкнул.
— Да нет, Нина Павловна. Геннадий Аркадьевич заходил узнать, не обижаю ли я вас. Переживает.
— Не обижает, — улыбнулась Нина. — Наоборот. Мы вот на выходных обои в коридоре переклеили. Те самые, на которых ты экономил пять лет.
Гена переводил взгляд с Нины на Ивана, на пакет с продуктами, на новый коврик. Его картина мира, где он — вершитель судеб и главный стратег, рассыпалась в прах. Он понял, что собственными руками устроил бывшей жене комфортную жизнь. И ещё доплатил за это — потерянными деньгами.
Он развернулся и быстро зашагал вниз по лестнице, сутулясь и что-то бормоча.
— Всего доброго! — крикнул ему вслед Иван и подмигнул Нине. — Проходите, Нина Павловна. Солянка стынет. Я там оливки купил, те крупные, как вы любите.
Вечером они сидели на кухне. Было тихо и спокойно. За окном темнело, на плите ещё дышала паром кастрюля, в чашках остывал чай.
— Иван Петрович, — начала Нина, помешивая ложечкой. — Я тут посчитала... У меня есть накопления. Немного, конечно. Но я могу взять ссуду на работе. Я хочу... в общем, я хочу выкупить у вас долю. По честной цене, разумеется. Не по той, что Гена продал.
Иван отложил бутерброд с рыбой. Посмотрел на неё внимательно своими светлыми глазами.
— Я понимаю, Нина Павловна. Это ваш дом. Родительский. Я тут, по сути, гость, хоть и с документами.
— Нет, вы не гость, вы... — она смутилась. — Вы очень помогли мне. Если бы не вы, я не знаю, кто бы тут поселился. Но я хочу, чтобы всё было правильно. Чтобы квартира снова стала полностью моей.
Иван кивнул.
— Согласен. Правильно — это важно. Давайте так. Я никуда не спешу. Мне тут хорошо. Но и стеснять вас вечно не собираюсь. Я сейчас присматриваю домик в пригороде, давно мечтал о земле, о баньке своей. Как найду подходящий вариант — обсудим вашу ссуду. Цену задирать не буду, договоримся по-соседски.
— Спасибо, — тихо сказала Нина.
— Да за что спасибо-то? — усмехнулся он. — Это Гене скажите. Если бы не его жадность да злоба, не сидели бы мы тут с вами, не пили бы этот чай. Сам себя перехитрил, ваш Гена. Счастье своё променял на копейки и мелкие пакости.
Нина улыбнулась и отломила кусочек шоколада. Горький, терпкий, настоящий. Впервые за долгое время она чувствовала, что жизнь не заканчивается, а только начинает приобретать вкус. И этот вкус ей определённо нравился.
Впереди был выкуп доли, оформление ссуды, переезд Ивана в его будущий дом — но это были понятные, житейские хлопоты. Решаемые.
А пока на плите остывала солянка, в ванной не текла вода, и никто не считал, сколько кусков сахара она кладёт в чай.
И это, пожалуй, стоило дороже любой квартиры.