История науки — дама капризная и часто несправедливая. Она любит победителей, а проигравших безжалостно сбрасывает в сноски мелким шрифтом. Но есть в её пантеоне фигуры, чья судьба напоминает не столько научный отчет, сколько античную трагедию. Жан-Батист Ламарк — именно такой персонаж. Большинству он известен как чудаковатый старик, который верил, что если жираф очень сильно захочет, у него вырастет длинная шея. Этот карикатурный образ кочует из учебника в учебник уже двести лет.
На деле же перед нами драма, достойная пера лучших романистов XIX века. Это история о бедном дворянине, который бросил вызов Богу и Кювье, придумал слово «биология», пересчитал всех червей Парижа и умер в нищете, осмеянный современниками. Это рассказ о человеке, который первым осмелился заявить, что жизнь — это не застывший монумент, а бурный поток. И, как и положено пророку, был побит камнями.
Шпага и сутана
Жан-Батист Пьер Антуан де Моне, шевалье де Ламарк, появился на свет 1 августа 1744 года в Пикардии, в местечке Базантен. Семья его была классическим примером того, что во Франции называли «дворянством шпаги», но с одной существенной поправкой: шпага была острой, а кошелек — пустым. Род древний, славный, но к середине XVIII века от былого величия остался только герб и фамильная гордость. Ламарк был одиннадцатым ребенком в семье. В те времена это означало, что шансов на богатое наследство у него было примерно столько же, сколько у французской монархии на спокойную старость.
Традиция диктовала суровый выбор: армия или церковь. Поскольку отец и старшие братья уже тянули армейскую лямку (и платили за это кровью — старший брат погиб при осаде Берген-оп-Зома), Жана-Батиста решили пристроить к делу духовному. Его отправили в иезуитский коллеж в Амьене. Отцы-иезуиты славились тем, что давали блестящее образование, но требовали абсолютной дисциплины. Юный Ламарк учил латынь, постигал философию и физику, но душа его рвалась прочь из душных келий.
В 1760 году отец умер. Для шестнадцатилетнего юноши это стало сигналом к действию. Он купил на последние гроши клячу, которая, по слухам, помнила еще времена Людовика XIV, и отправился на войну. В Европе как раз громыхала Семилетняя война — первый глобальный конфликт, охвативший континенты. Ламарк ехал не за славой, а за судьбой.
Он присоединился к французской армии в Германии накануне сражения при Виллингхаузене в 1761 году. Французские дела шли скверно. В разгар боя рота, к которой прибился юный доброволец, оказалась под шквальным артиллерийским огнем пруссаков. Ядра косили ряды, офицеры гибли один за другим. В какой-то момент выяснилось, что из всей роты в живых осталось четырнадцать человек, и командовать ими некому.
Старые сержанты, видя безнадежность ситуации, предложили отступить. И тут случилось то, что обычно показывают в пафосном кино. Семнадцатилетний недоучившийся семинарист Ламарк вышел вперед и заявил, что они не сдвинутся с места без приказа. И они остались. Под градом свинца и чугуна, в дыму и грохоте, горстка французов держала позицию, пока не подошло подкрепление. Полковник, увидев эту картину, тут же на поле боя произвел Ламарка в офицеры.
Казалось бы, вот оно — начало блестящей военной карьеры. Но судьба имела на него другие планы. В гарнизонной жизни, последовавшей за войной, случилось нелепое происшествие. По одной версии, во время дружеской потасовки товарищ неудачно поднял Ламарка за голову, повредив ему шейные лимфатические узлы. По другой — сказались последствия ранений. Результат один: тяжелая болезнь, операция, обезображенная шея и отставка. В 24 года герой войны оказался в Париже с пенсией в 400 франков — сумма, на которую можно было разве что не умереть с голоду, да и то без гарантий.
Парижские тайны ботаники
Париж конца 1760-х годов был котлом, в котором варилось будущее Европы. Энциклопедисты расшатывали устои, в салонах обсуждали Руссо и Вольтера, а в мансардах голодали будущие гении. Ламарк поселился в одной из таких мансард. Он пытался учиться медицине, работал в банке, чтобы свести концы с концами, но всё больше увлекался естественной историей.
В те годы наукой правили ботаники. Классификация растений была не просто хобби, а высокой модой. Ламарк, обладавший иезуитской усидчивостью и военным упорством, погрузился в мир флоры. Десять лет он бродил по окрестностям Парижа, собирая гербарии и систематизируя увиденное.
В 1778 году он выпустил трехтомный труд «Флора Франции» (Flore française). Книга произвела фурор. До Ламарка определение растения превращалось в мучительный квест: нужно было продираться через сложные описания, сравнивать картинки и надеяться на удачу. Ламарк же ввел дихотомический ключ — принцип, знакомый сегодня любому биологу (да и программисту). «Цветок есть? Да/Нет. Листья простые? Да/Нет». Эта бинарная логика позволяла любому грамотному человеку определить растение за несколько минут.
Успех книги открыл ему двери в высшее общество. Его заметил сам Бюффон — граф, естествоиспытатель и суперзвезда французской науки того времени. Бюффон был человеком влиятельным, любимцем короля и директором Королевского сада. Он взял Ламарка под свое крыло. Благодаря его протекции Ламарк получил должность королевского ботаника и отправился в путешествия по Европе, посещая гербарии и музеи.
Казалось, жизнь удалась. Он стал членом Академии наук, получил квартиру в Королевском саду и скромное, но стабильное жалование. Но на горизонте уже собирались тучи, по сравнению с которыми прусская артиллерия была детской забавой. Грянула Великая французская революция.
Гражданин Эволюция
1789 год перевернул все. Бастилия пала, головы покатились в корзины, а старый мир рушился под звуки Марсельезы. Для ученых это было время страшное и полное возможностей. С одной стороны, революционеры с подозрением относились ко всему королевскому (включая Королевский сад), с другой — они жаждали просвещения.
Ламарк проявил чудеса адаптации. Он, дворянин и королевский стипендиат, сумел убедить новые власти в полезности своего учреждения. Именно Ламарк предложил переименовать Королевский сад в Сад растений (Jardin des Plantes) и реорганизовать его в Музей естественной истории. Конвент согласился. Но тут возникла кадровая проблема.
В новом Музее кафедры ботаники были заняты маститыми учеными. Для Ламарка места не нашлось. Ему, пятидесятилетнему специалисту с мировым именем во флоре, предложили заняться... «насекомыми и червями». В научной иерархии того времени это было равносильно ссылке. Ботаника считалась наукой благородной, а копошение в червях — уделом чудаков.
Ламарк принял вызов. Более того, он совершил невозможное: в пятьдесят лет он полностью сменил специальность и стал зоологом. И не просто зоологом, а создателем новой дисциплины.
До него мир беспозвоночных был свалкой. Карл Линней, великий систематик, свалил всех существ без скелета в два класса: «Насекомые» и «Черви». В «Червей» попадало всё, что не летало и было противным на вид — от дождевого червя до медузы и моллюска. Ламарк, привыкший к строгому порядку, пришел в ужас от этого хаоса.
Он начал разбирать этот «зоологический чердак». Именно Ламарк разделил беспозвоночных на 10 классов (сегодня их выделяют более 30, но начало было положено). Он выделил паукообразных и ракообразных в отдельные группы, отделив их от насекомых. Он ввел сам термин «беспозвоночные» (invertebrata), которого до него не существовало.
И, наконец, в 1802 году он произнес слово, без которого мы не мыслим современность — «биология». Независимо от немца Тревирануса, Ламарк предложил называть науку о живом именно так, объединив зоологию и ботанику в единое целое.
Но разбирая своих моллюсков (особенно ископаемых ракушек Парижского бассейна), Ламарк заметил нечто странное. Виды не были статичны. Древние ракушки были похожи на современные, но отличались деталями. И эти отличия выстраивались в плавные ряды. Если расположить их в хронологическом порядке, становилось видно, как один вид медленно перетекает в другой.
В голове бывшего солдата и ботаника начала созревать ересь.
Философия зоологии и призрак жирафа
К началу XIX века господствующей доктриной был креационизм. Бог создал виды неизменными, раз и навсегда. Кошка времен Адама была той же кошкой, что гуляет по крышам Парижа. Если находили кости вымерших монстров, объяснение было простым: они погибли в Потопе.
Ламарк же увидел другое. Он увидел движение. В 1809 году, в год рождения Чарльза Дарвина (какая ирония судьбы!), Ламарк выпускает свой главный труд — «Философия зоологии».
Это была бомба, которая, правда, не взорвалась сразу, а начала тлеть, отравляя спокойствие академиков. Ламарк предложил первую стройную теорию эволюции. Его концепция держалась на двух китах, или, если угодно, на двух законах.
Первый закон: Упражнение и неупражнение органов.
Ламарк заметил, что условия жизни заставляют животных менять поведение. Изменение поведения ведет к тому, что одни органы используются чаще, а другие — реже. То, что работает, укрепляется и развивается. То, что бездельничает — атрофируется.
Второй закон: Наследование приобретенных признаков.
Все, что организм «наработал» или потерял в течение жизни под влиянием среды, передается потомству.
И вот здесь на сцену выходит тот самый злосчастный жираф. Ламарк привел его лишь как один из примеров, но именно этот пример стал его проклятием. Логика была такой: предки жирафа жили в саванне, где трава выгорела, и еда осталась только на деревьях. Животное тянулось к листьям. Всю жизнь тянулось. Шея чуть-чуть удлинилась от постоянного упражнения. Дети родились с чуть более длинной шеей. Они тоже тянулись. И так, поколение за поколением, шея росла, пока не достигла шести метров.
Звучит наивно? С позиции современной генетики — да. Мы знаем, что если качок будет качать бицепсы всю жизнь, его сын не родится Арнольдом Шварценеггером. Но для начала XIX века это был прорыв колоссальной интеллектуальной мощи. Ламарк убрал из уравнения Бога и чудеса, заменив их естественными причинами и временем. Огромным количеством времени.
Он говорил о «стремлении к прогрессу» и о «флюидах», которые движутся в теле, направляемые волей животного. Это была смесь материализма с наивной натурфилософией. Но главное он уловил верно: виды изменяются, они приспосабливаются к среде, и этот процесс идет медленно и постепенно.
Император и профессор
Ламарк был человеком не от мира сего. Погруженный в свои ракушки и теории, он мало заботился о карьере и пиаре. А зря. В научном мире Парижа, полном интриг, нужно было иметь острые локти.
Помимо биологии, Ламарк увлекался метеорологией. Он верил, что погоду можно предсказывать, и ежегодно выпускал метеорологические ежегодники. Эти прогнозы сбывались с той же частотой, что и гороскопы, что давало поводы для насмешек.
Однажды, на приеме в Тюильри, император Наполеон Бонапарт решил устроить разнос академикам. Когда очередь дошла до Ламарка, старый ученый протянул императору свою книгу «Философия зоологии». Наполеон, не глядя, отшвырнул её (или, по другим данным, грубо сунул адъютанту), приняв за очередной метеорологический прогноз. «Оставьте вашу метеорологию! — рявкнул корсиканец. — Занимайтесь естественной историей, и я приму ваши труды с удовольствием. А эта книга позорит вашу седину!».
Ламарк пытался возразить, со слезами на глазах объясняя, что это труд всей его жизни о зоологии, но император уже переключился на следующую жертву. Величайшая книга по биологии того времени была отвергнута самым могущественным человеком Европы как макулатура.
Битва титанов: Ламарк против Кювье
Но главным врагом Ламарка был не Наполеон, а коллега по цеху — Жорж Кювье. Если Ламарк был романтиком и теоретиком, то Кювье был «наполеоном науки». Блестящий анатом, отец палеонтологии, любимец властей и человек жесткого, авторитарного ума.
Кювье исповедовал теорию катастроф. Он видел в геологических слоях резкие смены фауны и делал вывод: Землю периодически сотрясают глобальные катаклизмы, уничтожающие все живое, после чего происходит новый акт творения (или миграция выживших). Никакой эволюции, никакой трансформации. Виды неизменны, просто одни вымирают, а другие приходят.
Ламарк же утверждал: природа не делает скачков (Natura non facit saltus). Катастрофы — выдумка. Все изменения — результат медленных процессов эрозии, осадконакопления и эволюции.
Кювье обладал убийственным аргументом. Он достал из египетских гробниц мумии ибисов. Птицам было несколько тысяч лет, но они ничем не отличались от современных. «Вот видите! — торжествовал Кювье. — Три тысячи лет прошло, а ибис тот же. Где ваша эволюция, месье Ламарк?»
Ламарк пытался объяснить, что три тысячи лет для эволюции — это миг, что условия в Египте не изменились, а значит, у ибиса не было причин меняться. Но его голос тонул в громе аплодисментов, которыми встречали Кювье. Кювье был шоуменом от науки, он мог по одной кости реконструировать облик мамонта. Ламарк же был скучным систематиком с безумными идеями.
Тьма и нищета
Старость Ламарка была ужасна. К 1820 году он полностью ослеп. Ирония судьбы или злая шутка: человек, который всю жизнь вглядывался в мельчайшие детали строения червей и цветов, погрузился во тьму.
Он жил в бедности. Его скромного жалования едва хватало на жизнь, а инфляция и политические потрясения съели сбережения. Он был четырежды женат (а не трижды, как пишут некоторые источники, и все жены умирали, оставляя его вдовцом), у него была куча детей, которых нужно было кормить.
Но у него был ангел-хранитель — его дочь Корнелия. Она стала его глазами и руками. Последние годы Ламарк диктовал ей свои труды. Старик сидел в кресле в своей обветшалой квартире в Музее, а дочь записывала за ним страницы шестого и седьмого томов «Естественной истории беспозвоночных».
Именно Корнелии приписывают фразу, сказанную отцу на смертном одре: «Потомство будет восхищаться вами, отец, оно отомстит за вас!». Звучит слишком патетично, чтобы быть правдой, но в контексте их жизни в это хочется верить.
Ламарк умер 18 декабря 1829 года, в возрасте 85 лет. У семьи не было денег даже на отдельные похороны. Его тело бросили в общую могилу (ров) на кладбище Монпарнас. Через пять лет, как это было принято для бедняцких захоронений, кости выкопали и сложили в катакомбы. Могилы Ламарка не существует. От человека, давшего имя биологии, не осталось даже праха.
Его книги и коллекции были проданы с аукциона за гроши. Казалось, Кювье победил окончательно.
Посмертная казнь
Жорж Кювье пережил соперника всего на три года, но успел нанести последний удар. По традиции, секретарь Академии наук должен был написать «Похвальное слово» (Éloge) умершему коллеге. Кювье превратил этот жанр в оружие.
Его «Похвальное слово Ламарку» было шедевром ядовитой риторики. Внешне соблюдая приличия, Кювье выставил Ламарка фантазером, чьи теории не имеют ничего общего с наукой. Он высмеивал идею о том, что желания животных меняют их форму, намеренно упрощая и искажая мысли покойного.
«Система эта, — писал Кювье, — не выдерживает критики того, кто захочет дать себе труд рассмотреть её всерьез». Эту эпитафию прочитала вся Европа. Репутация Ламарка была уничтожена. На полвека слово «ламаркизм» стало синонимом лженауки.
Возвращение рыцаря
Но история, как мы помним, любит парадоксы. В 1859 году Чарльз Дарвин публикует «Происхождение видов». Дарвин был осторожен, он не любил Ламарка (называл его книгу «глупой»), но он сделал главное: доказал, что эволюция существует.
Когда дарвинизм начал победное шествие, многие вспомнили о «безумном французе». Вдруг оказалось, что Ламарк был прав в главном: виды изменчивы, и происходит это под давлением среды. В конце XIX века возник неоламаркизм. Ученые искали альтернативу жесткому естественному отбору, и идея «стремления к совершенству» казалась многим более гуманной.
В России, кстати, к Ламарку всегда относились с теплотой. Русская интеллигенция, склонная к поиску справедливости и социального прогресса, видела в ламаркизме нечто близкое. Увы, в XX веке это привело к трагедии лысенковщины, когда искаженные идеи Ламарка использовали для репрессий против генетиков. Но сам Ламарк в этом не виноват.
Сегодня, в XXI веке, маятник качнулся снова. Эпигенетика — наука о том, как активность генов меняется без изменения ДНК — заставила биологов переглянуться. Мы узнали, что стресс, диета и условия жизни родителей могут влиять на потомство. Нет, шея жирафа не вырастет от желания, но «наследование приобретенных признаков» в определенном смысле оказалось возможным. Механизм другой, но интуиция старого солдата не подвела.
Вишенка на торте
В 1909 году, к столетию выхода «Философии зоологии», в Париже наконец открыли памятник Ламарку. На барельефе изображен слепой старик и его дочь. Надпись гласит: «Основателю учения об эволюции».
Ламарк прожил жизнь, полную лишений. Он сражался с пруссаками, с бедностью, с академической костностью и с самим императором. Он проиграл почти все битвы при жизни. Но войну за память он выиграл. И пусть сегодня мы знаем, что механизмы эволюции работают иначе, чем он думал, но именно он первым нарисовал карту того мира, в котором мы живем — мира, где все течет и все изменяется.
Он был Дон Кихотом от науки. Смешным, нелепым со своими «флюидами», но бесконечно великим в своей смелости мыслить вопреки всему. А жирафы... Жирафы ему бы точно сказали спасибо. Хотя бы за пиар.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Также просим вас подписаться на другие наши каналы:
Майндхакер - психология для жизни: как противостоять манипуляциям, строить здоровые отношения и лучше понимать свои эмоции.
Вкус веков и дней - от древних рецептов до современных хитов. Мы не только расскажем, что ели великие завоеватели или пассажиры «Титаника», но и дадим подробные рецепты этих блюд, чтобы вы смогли приготовить их на своей кухне.
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера