– Ты опять свой бардак развела! В моём доме вещи на место кладут, а не как попало! – голос свекрови прозвучал резко, точно нож по стеклу, прямо с порога.
Алина медленно выпрямилась, отодвигая кастрюлю с закипающей картошкой. Рука сама собой сжала полотенце.
– Ваш дом, Нина Петровна, – сказала она ровно, – на Волжском бульваре, третий подъезд. А это – моя кухня.
Тишина, наступившая следом, была густой, осязаемой, будто воздух в тесной прихожей набряк от этой фразы. И тут же, будто поджидая своего выхода, из глубины квартиры, где шумел телевизор, прогремел бас свёкра:
– Какую ещё «мою» я слышу? Совсем забыла, кто за тебя арендодателю ручался? Кто мебель перетаскивал, когда вы съезжали?
Алина облокотилась на столешницу, ощущая под ладонью липкую от влаги плёнку. Так оно и шло, день за днём, уже три года. С момента, когда она надела простое платье и расписалась с Антоном в ЗАГСе. Мелкие уколы, будничные, под шумок. «А у нас в семье всегда…», «Нормальная женщина на твоём месте…», «Я, конечно, не вмешиваюсь, но…». Вмешивалась. Постоянно.
Ключ щёлкнул в замке. Антон вошёл, отряхивая с куртки ноябрьскую изморось, в одной руке пакет из «Пятёрочки», в другой – смартфон. Взгляд скользнул по матери, замершей посреди комнаты, по отцу, выглянувшему из гостиной, по жене у плиты.
– Опять? – спросил он устало, без обращения, повесив куртку на спинку стула. – Мам, ну сколько можно?
– Я ничего! – Нина Петровна воздела руки, будто отстраняясь от обвинений. – Я про порядок сказала. Жить-то в этом хаосе как? У тебя с детства всё по полочкам было, аккуратный мальчик. А тут… посмотри вокруг.
– Мама, мы оба с работы валимся, – Антон потёр переносицу, его пальцы оставили красноватые следы на бледной коже. – Никто не умер от немытой чашки в раковине.
– Ага, так и начинается! С чашки, а кончается… да чем угодно! – голос её зазвенел выше, переходя на знакомую, жалобную ноту. – Женился – и родителей за порог выставил. В чужой квартире ютишься, а нам, старикам, и внимания никакого. И теперь ещё это – «моя кухня»! Слышишь, сынок, как твоя жена с нами разговаривает?
Алина повернулась к мужу. Стояла и ждала, сжав полотенце в комок. Ждала, что он скажет хоть слово. Одно. За неё. Просто признает, что она тут не прислуга и не гостья.
– Да перестаньте вы, – пробормотал Антон, отворачиваясь к окну, за которым уже стемнело и зажглись жёлтые квадраты окон напротив. – Не надо сейчас. Устал я.
«Не надо сейчас». Универсальная отмазка. Когда ей было больно после выкидыша прошлой весной и свекровь сказала: «Бог наказал, значит, не готова была» – «не надо сейчас, она не со зла». Когда его отец «по-дружески» посоветовал ей сменить работу, потому что «сидят бухгалтера, только штаны протирают» – «не надо сейчас, он желает добра». Когда её молчание принимали за слабость, а попытки выстроить границы – за хамство. Всегда – не время.
Алина выдохнула и посмотрела в чёрное окно, где отражалась убогая кухня с дешёвыми фасадами, вечно капающим краном и тремя стульями у стола, застеленного клеёнкой. Их жизнь. Работа в конторе на окраине, где начальник вечно кричит; его автосалон, где «просто нет продаж»; эта съёмная однушка в панельной пятиэтажке с вечным запахом жареного лука из подъезда; и они, его родители, как две тени, вездесущие и всезнающие. Звонили по пять раз на дню. «Антон, ты поел?», «Алина, купи, пожалуйста, мне в аптеке…», «Приезжайте в воскресенье, помоем окна на даче». Их дача, их окна. Их жизнь, в которую она вписалась, как чужеродная запятая.
Были попытки отстоять своё. Сначала робкие. Потом – с надрывом. Всё разбивалось о каменную стену его молчаливого согласия с родителями и её собственной усталости. Она уставала бороться. Проще было проглотить.
Однажды, в конце октября, Антон вернулся домой необычно оживлённый.
– Представляешь, кого встретил? – спросил он, скидывая ботинки.
– Твою маму в переходе, – сухо бросила Алина, не отрываясь от экрана ноутбука, где сводила скучный баланс.
– Очень смешно. Саньку Рогова, с прежней работы. Крутится в одном проекте, строительство. Зовёт меня, говорит, есть место, если хочешь – подключись. Деньги не аховые, но…
Она подняла на него глаза, в душе слабо дрогнула какая-то струна. Надежда.
– Это… серьёзно? Может, если что-то пойдёт, на свой первый взнос накопим? Хоть на студию в этом районе?
Он потупился, стал разбирать почту на телефоне.
– Ну… мама говорит, ипотека – это кабала на всю жизнь. Сейчас, говорит, нестабильное время, лучше подождать.
– Подождать чего, Антон? – голос её сорвался. – Пока мы в сорок лет будем тут жить, на твоих родителей оглядываясь?
– Не заводись с самого утра! – огрызнулся он. – Она же переживает за нас. У неё опыт.
– У неё опыт сидения на нашей шее! – вырвалось у Алина. – И у тебя, кажется, опыт полного слияния с родительским гнездом!
Он не ответил. Ушёл в ванную, включил воду. Она осталась сидеть в темноте, только свет от монитора выхватывал из мрака её руки, сцепленные в бессильном комке.
А на следующий день, в обеденный перерыв, когда она стояла в очереди в кофейне у метро, раздался звонок с незнакомого номера.
– Алина Сергеевна Волкова? Добрый день. Говорит помощник нотариуса Извольской, Елена Викторовна. Мы разыскиваем вас в связи с открывшимся наследством.
– Наследством? – машинально переспросила Алина, пытаясь придержать сумку и трофеи – стакан с кофе и свёрток с сэндвичем.
– Да. Ваша бабушка по материнской линии, Екатерина Михайловна Зайцева, оформила завещание на ваше имя. Вам переходит в собственность квартира, жилая, трёхкомнатная, по адресу: улица Большая Якиманка, дом 24, квартира 17. Обременений, долгов по ЖКХ нет. Вам нужно подъехать к нам в контору для оформления документов.
Она не уронила стакан. Она замерла. Мир вокруг – шумный, гулкий, пахнущий кофе и влажной одеждой – вдруг отодвинулся, стал плоским и нереальным. Бабушка Катя, молчаливая, сухонькая, жившая одна в центре, с которой они виделись раз в год, от силы. Она знала, что бабушка умерла ещё весной, но мама, вечно занятая своей новой семьёй в Питере, сказала тогда по телефону: «Похоронили всё, не переживай, тебе туда и ехать не надо». И всё. А тут…
– Вы… вы уверены? – прошептала Алина.
– Совершенно. Завещание нотариально удостоверено, всё чисто. Когда вам удобно подъехать?
Она вышла на улицу. Ноябрьский ветер бил в лицо, но она его не чувствовала. Трёшка. В центре. Её. Одна. Без «помощи» и «советов». Без его родителей, без его молчаливого одобрения их вмешательства. Её. Кусок свободы, свалившийся с неба, как кирпич.
Антон, когда она рассказала, сначала остолбенел, потом засмеялся – коротким, нервным смехом.
– Да ты что! Яким… Якиманка? Да там же метр по цене как наша годовая зарплата! Ты не путаешь?
– Не путаю. Завтра еду к нотариусу.
Он обнял её, и в этом объятии было что-то новое, сильное, почти жадное.
– Алишка, да ты понимаешь, что это? Это же… это же всё меняет! Всё! Мы вылезем из этой конуры! Там же можно сделать суперремонт, элитное жильё!
Она кивала, прижавшись к его плечу, но внутри стоял холодок. «Мы». Он уже говорил «мы». И в его глазах мелькал не просто восторг, а быстрый, деловой расчёт.
На следующий день они вдвоём стояли перед дверью квартиры 17. Высокий старинный дом, лепнина, швейцар. Ключ дрожал в её руке. Дверь открылась беззвучно.
Пахло старым паркетом, пылью и немного нафталином. Высокие потолки с лепными розетками, широкие окна, за которыми виднелись голые ветки деревьев в сквере и купола церкви. Солнечный, редкий для ноября свет, заливал пустые комнаты.
– Господи… – выдохнул Антон, шагая по скрипучему полу. – Да это же… это же целых три комнаты! И кухня огромная! И раздельный санузел! Алина, да мы тут…
Он обернулся к ней, лицо сияло.
– Родителей срочно вызывать! Пусть смотрят! Мама просто обалдеет!
Холодок внутри окреп, сжался в комок.
– Антон, давай не сейчас, – тихо попросила она. – Хочу сначала сама… осмотреться. Без чужих глаз.
– Каких чужих? – он искренне удивился. – Это же мои родители! Наша семья! Они же порадуются за нас!
«За нас», – эхом отозвалось у неё в голове. И почему-то стало очень одиноко, несмотря на его присутствие.
Родителей, конечно, вызвали. В тот же вечер. Нина Петровна вошла, и её острый взгляд мгновенно обежал пространство, оценивая, взвешивая.
– Ну, Алиночка… – протянула она, и в её голосе появились незнакомые, медовые нотки. – Поздравляю, родная. Вот это повезло-то, надо же. Бабушка твоя… царство ей небесное, душа щедрая была.
Она погладила подоконник, будто гладила руку Алины. Виктор Иванович, не снимая пальто, прошёлся по комнатам, постучал костяшками пальцев по стенам.
– Панельный дом, семидесятых, но планировка хорошая. Перегородки можно снести, сделать евроремонт. Тёплые полы, кондиционеры. Интересный проект.
Антон оживлённо кивал:
– Я уже думал, пап! Вот эту стену – точно убрать, сделать кухню-гостиную. А здесь – гардеробную.
Алина стояла у окна, слушая, как они делят её квартиру, её наследство, её внезапную удачу. Как будто она здесь – лишь формальный повод.
Нина Петровна подошла вплотную, взяла её за локоть. Запах её духов, резкий, цветочный, смешался с запахом пыли.
– Алиночка, а ведь ты подумала… Тут места – на всех. Вон, три комнаты. Вы с Антоном – одну займёте. А нам с отцом… знаешь, на четвёртом этаже нашей хрущёвки мне уже тяжеловато подниматься, сердце пошаливает. А тут и лифт есть, и район шикарный, всё рядом. Может, подумаем о том, чтобы съехаться? На время, конечно. Пока вы детей не завели, пока мы силы имеем – поможем, присмотрим.
Алина медленно освободила руку.
– Нет, – сказала она чётко. – Не подумаем.
В глазах свекрови мелькнула искра – быстрая, зелёная. Но тут же погасла, сменившись обидой.
– Ну что ты, что ты… Я же не навсегда. Просто иногда пожить, помочь вам обустроиться. Разве плохо, когда семья вместе?
– Иногда – это как? – спросила Алина, глядя прямо на неё.
– Ну как… помаленьку. После дачи, например, чтобы не ехать на окраину. Или если гости задержатся. Мы же не помешаем!
Антон, который всё это время молчал, кашлянул.
– Мам, ну давай не будем торопить события. Только же получили ключи.
– Кто торопит? – обиженно всплеснула руками Нина Петровна. – Я же из лучших чувств! Хочу для вас добра! Чтобы вы не наработались тут с ремонтом. А ты, Алиночка, даже слушать не хочешь. Неблагодарность…
На том и разъехались. Но «иногда» началось уже на следующее утро. Сначала звонок: «Алиночка, мы тут мимо проезжаем, можно к вам заскочить, чайку попить?». Потом – «забыла» у них зонт. Потом – привезла «ненужные» кастрюли и сковородки: «Вам пригодятся, а у нас место занимают». Потом Виктор Иванович явился с рулеткой и начал что-то мерять, прикидывая, куда «здесь стену подвинуть». Их вещи потихоньку начали проникать в квартиру: старый торшер, коврик в прихожую, набор салатников в клетку.
Алина молчала. Пыталась говорить с Антоном.
– Они ведут себя, как хозяева. Меряют, планируют. Твоя мама уже в моём шкафу вещи перекладывала!
– Да брось, она просто помогает, – отмахивался он. – Ей же скучно на пенсии. Пусть порадуется. Не делай из мухи слона.
– Слона, Антон, делает она! Из моей жизни – в свой цирк! Я не хочу, чтобы они тут жили!
– Да никто не будет жить! Ну помаленьку, немного. Они же старики. Пойми их.
– Я их понимаю! Они хотят эту квартиру! – сорвалась она. – И ты, кажется, их в этом поддерживаешь!
Он замолчал, смотря в пол. Его молчание было красноречивее любых слов.
Кульминация наступила через две недели. Алина, вернувшись с работы, застала Нину Петровну на кухне. Та чистила картошку, напевая под нос. На плите булькало что-то в большой кастрюле.
– О, пришла! – свекровь улыбнулась во всю ширину лица. – Я думала, ты позже. Решила, чтоб зря время не терять, ужин вам приготовить. А то вы оба работаете, некогда. Смотри, щи сварила.
Алина открыла холодильник. Половины продуктов, купленных ею в выходные, не было.
– Это вы… из моего…? – спросила она тихо.
– Ну а что? Пропадать же добру! Я заодно тут у тебя порядок навела, в шкафчиках. Кофе с крупами вперемешку стоял, макароны рассыпались… Я всё по баночкам разложила, красиво.
В груди у Алины что-то оборвалось. Последняя, тонкая нить.
– Нина Петровна, – сказала она, и её голос прозвучал странно спокойно в этой уютной, пропахшей щами кухне. – Выйдите, пожалуйста, из моей квартиры. И заберите свою кастрюлю.
Наступила тишина. Свекровь вытерла руки о фартук, лицо её медленно начало менять выражение, из добродушного превращаясь в то самое, привычное – обиженное и гневное.
– Как… выйти? Ты это мне говоришь? Я, можно сказать, мать твоему мужу! Я для вас стараюсь!
В этот момент вошёл Антон. Увидел мать с половником в руке, жену, стоящую как истукан у открытого холодильника.
– Что опять? – устало спросил он.
– Спроси у неё! – взвизгнула Нина Петровна, и слёзы брызнули у неё из глаз мгновенно, по щелчку. – Я тут, как дура, на тебя работу бросила, готовила, убирала… а она меня… выгнать собралась! Из твоей же квартиры!
– Это не его квартира, – чётко произнесла Алина. – Это моя. И я никого сюда не звала хозяйничать.
– Наша! – гаркнул Антон неожиданно громко. – Наша, Алина! Когда ты прекратишь это деление? Мы же семья! Одна семья!
– Нет, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Я – одна семья. А вы – ваша. И границы между этими семьями я проведу сама.
Нина Петровна с рыданием сорвала с гвоздика фартук, швырнула его на стул и побежала в прихожую.
– Видишь, сынок? Видишь, до чего она дошла? Отца с матерью за дверь! А ведь мы душу вкладывали!
Дверь захлопнулась. Гулко, будто выстрел.
Антон несколько секунд стоял, не двигаясь. Потом резко развернулся к Алине.
– Довольна? Довела старуху до слёз. Мать, между прочим!
– Она не плакала, Антон. У неё слёзы включаются и выключаются по желанию. Ты за тридцать лет не заметил?
– Мне надоели твои упрёки! – крикнул он. – Надоело, что ты всё видишь в чёрном свете! Они просто хотят нам помочь!
– Им помочь? Или себе? – её собственный голос зазвучал тихо и холодно. – Они хотят эту квартиру. И ты, я вижу, уже мысленно её им отдал.
– Да ты с ума сошла! – он засмеялся, нервно, неуверенно. – Какая отдача? Мы все будем тут жить. Вместе. Как нормальные люди.
– Ты можешь жить с ними где угодно. Но здесь – со мной – ты будешь жить только со мной. Или не будешь жить вообще.
Он смотрел на неё, и в его глазах читалось не столько непонимание, сколько страх. Страх перед выбором, который он никогда не хотел делать.
– Ты… ты что, серьёзно?
– Да, – сказала Алина. – Вполне.
Он ушёл тогда к родителям. На «день-другой, остыть». Неделю она жила одна в пустой квартире, слушая, как скрипят половицы, и наблюдая, как по стенам ползают отсветы фонарей с улицы. Звонил он редко, разговаривал сухо. Звонила его мать – голос шёлковый, полный фальшивого участия: «Алиночка, давайте мириться. Антон убивается. Он же любит тебя. Давайте всё обсудим, как взрослые люди».
Обсудили. Через десять дней собрались у них, в той самой хрущёвке на окраине. Чайный стол, печенье «Юбилейное», салфетки в пластиковом стаканчике. Атмосфера была похоронная.
Виктор Иванович начал, откашлявшись.
– Мы с Ниной всё обдумали. Конфликт – дело житейское. Но надо искать разумный выход. Вы, молодые, в большой квартире в центре одни – это, знаете ли, нерационально. Вы целыми днями на работе, квартира пустует, впустую метры пропадают. А нам, пенсионерам, в нашем возрасте тяжело тут, на четвёртом этаже без лифта. Нине – с сердцем, мне – с суставами. И потом, район у вас хороший, поликлиника рядом.
Он сделал паузу, поправил очки. Алина сидела неподвижно, глядя на чашку с недопитым чаем.
– Мы предлагаем цивилизованный вариант, – продолжал свекор. – Мы временно, подчёркиваю, временно, переезжаем в вашу квартиру. А вы поживёте здесь. Всё останется в семье. Вы сохраните своё право собственности, конечно. Мы просто поменяемся условиями жизни. Вам тут, молодым, недолго потерпеть, а нам, старикам, будет покой. Логично?
Логично. Как таблица умножения. Как дважды два – четыре. Они просто заберут у неё всё. Под соусом заботы и семейных ценностей. И её муж… её муж сейчас откроет рот и скажет…
Алина подняла глаза на Антона. Он сидел, сгорбившись, пальцы теребили край скатерти. Он не смотрел на неё.
– Антон? – тихо позвала она.
Он вздрогнул, поднял голову. В его глазах была паника. Паника зайца, попавшего в свет фар.
– Алина… – начал он хрипло. – Может, действительно… стоит рассмотреть? Это же не навсегда. И для здоровья родителей… И правда, логично.
В этот миг что-то в ней окончательно сломалось. Не больно. Пусто. Как будто вырвали последний корень, цеплявшийся за эту почву.
– Нет, – сказала она, вставая. Голос не дрогнул. – Не логично. И не будет.
– Как это не будет? – взвизгнула Нина Петровна, теряя всё наносное спокойствие. – Мы тебе предложили по-хорошему! По-семейному! А ты…
– Вы предложили мне отдать вам мою квартиру. Вы назвали это «временным обменом». Я называю это захватом. И мой ответ – нет.
– Сын! – рявкнул Виктор Иванович, ударив ладонью по столу. Чашки звякнули. – Ты позволишь жене так разговаривать с родителями? Решай! Или мы, или она!
Все посмотрели на Антона. Он был белее стен. Губы дрожали.
– Пап, мам… Алина… давайте без крайностей…
– Крайности начали не я, – сказала Алина. Она уже не обращалась к ним. Только к нему. – Антон, это последний выбор. Не между мной и ими. А между тобой взрослым и тобой – вечным мальчиком. Пойдёшь со мной сейчас – мы выйдем отсюда вместе и попробуем начать всё с чистого листа. В моей квартире. На моих условиях. Без твоих родителей в качестве соарендаторов. Останешься здесь – считай, что мы разошлись.
Он смотрел на неё огромными, полными ужаса глазами. Смотрел на мать, которая заламывала руки. На отца, который побагровел.
– Я… я не могу их бросить, – прошептал он.
– Значит, можешь бросить меня, – констатировала Алина. – Всё ясно.
Она повернулась и пошла к выходу. Никто не остановил. Только за спиной раздался сдавленный всхлип Нины Петровны: «Ну вот… довольна? Семью разрушила…».
На улице моросил холодный ноябрьский дождь. Она шла к метро, не чувствуя ни холода, ни влаги. В кармане пальто лежали ключи от квартиры на Якиманке. Её квартиры. Теперь – на самом деле её.
В ту ночь она не поехала на Якиманку. Вернулась в съёмную однушку, в ту самую, с клеёнкой на столе и вечно капающим краном. Включила свет. Тишина гудела в ушах. Не та, злая, напряжённая тишина, что бывала после ссор, а другая – пустая, безразличная. Она села на стул и сидела так, может, час, может, больше, глядя в одну точку на обоях, где отклеился уголок.
Потом встала и начала собирать вещи. Не спеша, методично. Свои книги, свою одежду, свои немногочисленные безделушки – фоторамку с мамой, старую плюшевую собаку из детства, набор кисточек для акварели, которыми не пользовалась лет десять. Складывала в картонные коробки, нашла их в кладовке. Антоновы вещи аккуратно сложила и оставила на диване. Кольцо обручальное сняла, положила на кухонный стол, на ту самую клеёнку. Без сожаления. Оно стало холодным куском металла давно, месяца три назад, когда он в очередной раз сказал «не надо сейчас» после того, как его мать назвала её бездетной кукушкой.
На рассвете, когда за окном посветлело до серо-стального оттенка, она вызвала такси, погрузила коробки и уехала. Никому не звоня. Съёмную квартиру оплатила до конца месяца – совесть чиста. В новой, своей, поставила коробки посреди самой большой комнаты, на паркет, покрытый пылью, и упала на пол, спиной к стене. И проспала так, беспробудным, мёртвым сном, до самого вечера.
Проснулась от холода – батареи едва теплились. И от тишины. Ни звонков, ни стука в дверь. Полная, всеобъемлющая тишина. Она встала, размялась, пошла к окну. Зажглись фонари, по улице внизу текли светящиеся жёлтые потоки машин. Жизнь. Её жизнь. Начиналась сейчас.
Первым делом на следующий день сменила замки. Вызвала мастера, того, которого нашла в интернете по отзывам, сурового таджика, мало говорившего по-русски. Он молча и быстро всё сделал, врезал новые, крепкие личинки. Она перебрала ключи – два комплекта. Все. Больше ни у кого их не было. Этот простой, физический акт принёс странное, почти животное облегчение.
Потом съездила к нотариусу, получила на руки заверенные копии свидетельства о праве на наследство. Бумага, пахнущая типографской краской, была твёрже и реальнее любых слов.
Звонки начались через день. Сначала Антон.
– Алина, где ты? Я приехал домой – вещей твоих нет. Что за драма? Давай поговорим нормально.
– Мы всё сказали, Антон. У тебя был выбор. Ты его сделал.
– Какой выбор?! – голос его сорвался на крик. – Меня поставили перед ультиматумом! Это не выбор!
– Это и есть единственно честный выбор, – спокойно ответила она. – Ты выбрал родителей. Живи с ними. Вопросов больше нет.
– Да ты с ума сошла! Это моя жена ушла! Вернись сейчас же! Мы всё обсудим!
– Не моя. И обсуждать нечего. Ключи от съёмной я оставила на столе. Оплачено до конца месяца. Прощай.
Она положила трубку. Рука не дрожала. В груди была пустота, но не боль.
Потом звонила Нина Петровна. Сначала – с рыданиями и упрёками: «Что ты наделала, семью разбила, Антон не ест, не пьёт, ты ведь его любила!». Потом – с угрозами: «Мы найдём управу! Квартира-то в браке получена, значит, общая! Мы тебя через суд заставим!». Алина молчала, давая ей выговориться, а потом коротко бросила: «Нина Петровна, квартира получена мной по завещанию, это мое личное имущество. Никакому разделу она не подлежит. Угрожайте кому-нибудь другому». И положила трубку. Правда была на её стороне, и она это знала твёрдо.
Самым трудным был звонок от Виктора Ивановича. Он говорил спокойно, по-деловому, как будто готовил сделку.
– Алина, давай без эмоций. Ты совершаешь ошибку. Антон – твой законный муж. Вы можете помириться. Мы, родители, готовы отойти в сторону, дать вам пожить отдельно. Но эта квартира… она должна работать на семью. Мы предлагаем компромисс. Вы с Антоном живёте там. А мы… мы будем приезжать иногда. На выходные, например. Или вы нам одну комнату сдадите за символическую плату. Это же разумно?
– Нет, – ответила Алина. – Не разумно. Я не собираюсь ни с кем делить своё пространство. Ни на каких условиях. И Антон здесь жить не будет. Наше общение закончено.
– Ты понимаешь, на что себя обрекаешь? – в голосе его впервые прозвучала злоба. – Одна, без мужа, без поддержки семьи…
– Я обрекаю себя на спокойную жизнь. До свидания.
Она заблокировала все их номера. И номер Антона. Выдохнула.
Первая неделя прошла в странном оцепенении. Она ходила на работу, возвращалась, заказывала еду на дом, смотрела сериалы, лёжа на голом паркете, потому что мебели ещё не было. Постепенно оцепенение стало отступать, уступая место сначала настороженности – ждала, что они приедут, будут ломиться в дверь, – а потом тихому, растущему изнутри чувству… безопасности. Её никто не трогал. Не звонил. Не осуждал. Она могла оставить грязную чашку в раковине на ночь. Могла не готовить ужин. Могла в выходной проспать до обеда. Была одна. И это было не страшно. Это было – легко.
Она начала обустраиваться. Не спеша, вдумчиво. Купила сначала просто матрас, поставила его в самой маленькой комнате, будущей спальне. Потом – стол и стул. Комод. Вешала шторы, выбирала краску для стен. Каждое решение было только её. Никто не говорил: «А вот бы поярче» или «Это непрактично». Она выбрала холодные, серо-голубые тона. И простой белый текстиль. Ей нравилось, как падает свет на гладкие стены.
Как-то раз, уже в начале декабря, когда выпал первый снег и сквер за окном побелел, раздался звонок в домофон. Она подошла к переговорному устройству, сердце ёкнуло – всё-таки.
– Алина, это я.
Голос Антона. Усталый, сиплый.
Она помолчала.
– Как ты узнал код?
– Швейцару сказал, что я муж. Он меня в лицо помнит.
Она вздохнула.
– Уходи, Антон.
– Я не уйду, пока не поговорю. Лично. Пять минут. Прошу тебя.
Она посмотрела на дверь. Прочная, дубовая. Новый замок.
– Хорошо. Пять минут.
Он вошёл, и она чуть не вздрогнула. Он выглядел плохо: небрит, глаза запавшие, пальто какое-то помятое.
– Ты… живёшь тут, – сказал он, оглядывая почти пустую, но чистую и светлую комнату.
– Да. Живу.
– Алина, я… я не могу без тебя. Эти недели… – он говорил с трудом, слова заплетались. – Ты была права. Они… они меня съедают. Мама вечно в слезах, папа всё время что-то планирует, как вернуть тебя «в лоно семьи», то есть отобрать квартиру… Я с ума схожу. Я понял… я понял, что выбрал не то.
Она молчала, стоя у окна, сложив руки на груди.
– Давай начнём всё сначала. Я… я готов. Я скажу им, чтобы они отстали. Мы будем жить здесь. Только мы двое. Я обещаю.
Она смотрела на него, на этого взрослого мальчика с мокрыми от слёз (настоящих или нет?) глазами, и ждала, когда в душе шевельнётся хоть какая-то жалость, нежность, воспоминание. Ничего. Пусто.
– Нет, Антон.
– Почему? – он сделал шаг вперёд. – Ты же меня любила! Мы же три года вместе! Это всё – ошибка, давление с их стороны! Я исправлюсь!
– Ты не исправишься, – тихо сказала она. – Потому что ты не видишь в этом проблемы. Для тебя проблема – это я, которая не хочет жить по твоим родительским правилам. А не они, которые эти правила диктуют. Ты пришёл не потому, что осознал, как был со мной несправедлив. Ты пришёл, потому что тебе тут, без меня, удобнее и спокойнее. Или потому, что надеешься, я сдамся, и ты снова получишь доступ к этой квартире, но уже как хозяин, уговорив меня «не злить родителей». Я тебя знаю, Антон. Я изучила тебя, как таблицу.
Он стоял, опустив голову. Потом поднял на неё глаза.
– И что? Всё? Три года – коту под хвост?
– Нет, – покачала головой Алина. – Не под хвост. Это был опыт. Очень важный. Он показал мне, чего я не хочу. И чего я стою. Я не хочу быть приложением к твоей семье. Я стою того, чтобы жить своей жизнью. Одна, если нужно.
– Ты ожесточилась, – прошептал он.
– Нет. Я просто проснулась. Пора и тебе, Антон. Но, видимо, не сейчас. И не со мной. Уходи.
Он постоял ещё минуту, потом развернулся и вышел, не хлопнув дверью. Она подошла, щёлкнула защёлкой, повернула ключ. И снова тишина. Но теперь в этой тишине не было одиночества. Было – пространство.
Она оформила развод через МФЦ, по обоюдному согласию. Антон, к её удивлению, подписал бумаги без претензий. Видимо, родители, поняв, что квартиры им не видать, как своих ушей, потеряли к нему интерес как к инструменту, и он, наконец, остался наедине со своей пустотой.
Под Новый год она купила небольшую ёлку, поставила её у окна, украсила синими шарами и белой гирляндой. Пригласила в гости двух подруг со старой работы. Они пили вино, смеялись, обсуждали планы. Никто не спрашивал про Антона и его родителей. Будто их и не было.
В канун Рождества раздался последний звонок. С незнакомого номера, но она почему-то сразу поняла, кто.
– Алло? Алиночка? Это Нина Петровна. – Голос был тихий, без прежних металлических ноток. – Я… я звоню извиниться.
Алина слушала, глядя на огни гирлянды, перемигивающиеся в тёмном окне.
– Мы с Виктором Ивановичем… мы неправильно всё поняли. Загордились, наверное. Захотелось лучшей доли за чужой счёт. Испугались старости, болезней… думали, раз ты вошла в нашу семью, то всё твоё – наше. Это неправильно. Я… я прошу прощения.
В её словах звучала усталость. Не театральная, а настоящая, старческая.
– Я приняла ваши извинения, Нина Петровна, – сказала Алина после паузы. – Но это не меняет ничего. Наше общение закончено.
– Я понимаю, – тихо отозвалась та. – Я просто хотела сказать. И… пожелать тебе счастья. Одна ты или с кем… всё равно. Будь счастлива.
– Спасибо, – искренне сказала Алина. – И вам… здоровья.
Они повесили трубки почти одновременно.
Алина вышла на балкон. Морозный воздух обжёг лёгкие. Москва сверкала внизу миллионами огней, снег искрился под фонарями. Где-то там, на окраине, в панельной пятиэтажке, сидели они – пожилая пара, проигравшая свою маленькую, подлую войну. Где-то бродил Антон, её бывший муж, всё ещё мальчик, не нашедший себя без указующего перста матери. А здесь, в этой квартире с высокими потолками, стояла она. Одна. И эта «одна» не значило «одинокая». Это значило – свободная. Сама по себе.
Она сделала глубокий вдох. Холодно, свежо, больно. По-настоящему. Она впервые за долгое время дышала полной грудью. Не для того, чтобы вздохнуть после ссоры. Не для того, чтобы сдержать слёзы. А просто – чтобы жить.
Она вернулась в комнату, к теплу и свету. Завтра предстояло многое: купить краску для второй комнаты, выбрать диван, возможно, записаться на курсы испанского, о которых давно мечтала. Её жизнь, настоящая, только начиналась. И начиналась она не благодаря кому-то. А наконец-то – для себя.
Конец.