– Домой пришла, а у меня на кухне Светка кофе разливает! С моей турки! – выпалила я, даже сумку на пол не успев поставить. Холодный январь так и остался со мной в прихожей, впился в спину ледяной ладонью.
Сергей оторвался от экрана ноутбука, взгляд у него был такой… застиранный. Знакомый. Таким он смотрел, когда заранее знал, что будет неприятный разговор.
– Ну, привет… – пробормотал он. – Ты чего это?
– Чего-чего, – передохнула я, расстегивая пуховик. Руки дрожали, пальцы скользили по молнии. – Твоя сестрёнка милая у нас гостит. Без спроса. С ключом. От нашего замка.
Он закрыл ноутбук. Медленно. Тяжело вздохнул.
– Ключ… Ключ я ей давал, Наташ. Год назад, когда мы с отцом в ту больницу ездили, помнишь? На всякий пожарный.
– Пожарный, – повторила я, и слово это прозвучало как ругательство. – А она, выходит, каждый день у нас пожар проверяет? Я сегодня её как родную застала. В моих тапках!
Сергей потёр переносицу.
– Не каждый день… Наверное. Заскочила, наверное, что-то…
– Не «наверное»! – голос у меня сорвался, стал тонким и противным. Я ненавидела этот свой визгливый тон, но ничего не могла поделать. – Она там как дома была! Мою кружку взяла, тот самый набор чайный, мамин, из сервиза… Уже сахарницу достала!
Мы помолчали. В квартире пахло вчерашней жареной картошкой и его мужским дезодорантом. Обычные запахи, родные. А теперь в них врезался чужой, сладковатый шлейф Светкиных духов. «Ангел», кажется, назывались. Ирония.
– Ладно, – сказал Сергей, вставая. – Поговорю с ней.
– Поговоришь? – фыркнула я. – Она уже всё! Она мне тут, понимаешь, как лекцию читала: «Мы же семья, Наташ, что ты как чужая? Я же помочь хотела, цветы твои полить…» Мои кактусы, Серёж! Они два месяца без воды живут! Она у меня в шкафу носком интересовалась – новые, мол, какие, примерить можно?
Он стоял посреди комнаты, большой, нескладный, в растянутой домашней футболке. Любимый. И в этот момент – чужой. Потому что защищал не меня, а какую-то свою внутреннюю, ему одному понятную правду.
– Ну, дура она, – беззвучно выдавил он. – Ну, не со зла. Не умеет она… границы чувствовать.
– Да у неё вместо границ – проходной двор! – выкрикнула я. – И ты ей этот двор в нашем доме устроил! Ты хоть предупредить мог? Хоть слово сказать: «Свет, заходи, но предварительно позвони»? Нет! Она просто взяла и приперлась. У неё, оказывается, дубликат! Свой, личный! Когда она его умудрилась сделать-то?
Он промолчал. И это молчание было хуже любой драки. В нём была вся суть – мелкая, бытовая, унизительная. Он знал. Догадывался. И сделал вид, что так и надо.
– Заберу ключ, – глухо пообещал он. – Завтра же заберу.
– Оба, – сказала я твёрдо. – И тот, что давал, и тот, что она сама наделала. И замок поменяем.
– Наташа, ну что ты… Замок! Это ж… – он развёл руками, ища поддержки у потолка. – Это ж как со скандалом будет. Родителям что скажу? Что мы от сестры на замки запираемся?
– Скажешь, что у нас своя жизнь! – почти закричала я. – Или ты думаешь, я теперь спокойно буду засыпать, зная, что в любой момент дверь может открыться и твоя помощница-сестрёнка начнёт мне носки примерять?
Светка примчалась на следующий день, как оскорблённая королева. Без звонка, конечно. Я открыла дверь – а она на пороге, с двумя пакетами из «Азбуки вкуса».
– Привет-привет! – пронеслась она мимо меня, как свежий ветер. – Я вам вкусненького привезла! Серёжу только жалко, он же у вас как перепелка на диете, ничего нельзя. А это – тебе, попробуй, это новый сыр, с трюфелем…
Она уже была на кухне, раскладывала по полкам своё «вкусненькое». Я стояла и смотрела, как чужая женщина хозяйничает в моём холодильнике. У неё были ловкие, быстрые руки. И абсолютная уверенность в своих правах.
– Света, – сказала я тихо. – Ключи.
Она обернулась, прищурилась.
– А, ну да… – потянулась за сумочкой. Достала брелок. Сняла с него два ключа. Положила на стол со звонким стуком. – На. Только зря ты, Наташ. Зря. Я же от чистого сердца. Мама говорит, вы тут одни, обоим работать, готовить некогда… Я вот и думала, хоть полуфабрикатов качественных куплю, супчик сварю…
– Мы не голодаем, – перебила я. – И супчик сами сварим. Если захотим.
Она улыбнулась. Улыбка была широкая, но глаза оставались холодными, скулящими.
– Ну, я вижу, вижу… – она оглядела кухню. – Чашечки не помыты, в раковине… Ладно. Не буду мешать вашей самостоятельной жизни.
Она взяла свою пустующую сумку и направилась к выходу. У самой двери остановилась.
– Серёжа-то что? Обиделся на меня?
– Сергей взрослый человек, – ответила я, не двигаясь с места. – Сам тебе всё скажет, если захочет.
– Ага, – протянула она. – Понятно. Жена сказала – как отрезала. Ну что ж… Передавай ему, что мама звонила. Волнуется. Говорит, вы к ним уж месяца два не заезжали.
Дверь закрылась. Я подошла к столу, взяла ключи. Они были тёплыми от её руки. Мне вдруг стало противно. Я швырнула их в металлическую хлебницу, где они звякнули, как кандалы.
Сергей вернулся поздно. Вид был подавленный.
– Был у родителей, – коротко бросил он, снимая ботинки.
– И?
– И ничего. Мама расстроена. Говорит, ты Светку чуть ли не с лестницы спустила. Что она в слёзы ударилась, мол, только хотела как лучше.
Я села на табурет в прихожей, сжала руки между колен.
– И ты что? Поверил?
– Да не в том дело, верю я или нет! – он повысил голос. – Дело в том, что теперь у меня мать на меня обижается! Говорит, я жену над семьёй поставил.
– А как надо было? – спросила я, и голос мой дрогнул. – Пустить её сюда на полные права? Чтобы она у нас бельё стирала и супы варила? Это что, Серёж, коммуналка? У нас что, общее хозяйство?
Он молчал, уставившись в пол.
– Ты знаешь, что она мне сказала? – продолжала я, и слёзы, которых я так боялась, предательски подступили к горлу. – Она сказала: «Я думала, вы тут одни, готовить некому». Она что, меня за инвалида держит? Или за твою домработницу, которую ты голодом моришь?
– Перестань, – пробурчал он. – Не говори ерунды.
– Это не ерунда! – вскочила я. – Это самое главное! Она не просто зашла, Серёж! Она оценила обстановку! Осмотрела хозяйским глазом! И решила, что тут всё плохо, всё не так, и без неё вы, мол, пропадёте – ты, бедный, и эта… эта твоя Наташка, которая чашки не моет!
Мы смотрели друг на друга через узкий коридор прихожей. Как два чужих человека на вокзале. Поезд нашей общей жизни, казалось, стоял на мёртвом разъезде.
– Ладно, – он сдался первым, махнул рукой. – Замок поменяем. Только давай без истерик. И родителям… я сам как-нибудь объясню.
Но объяснять ничего не пришлось. Потому что через три дня, когда мы вернулись после работы, замок уже был другим. Новым, блестящим, с тремя личинками. И из-под двери торчал розовый конверт.
Почерк был мамин, свекровин. Узкий, с сильным нажимом.
«Дорогие дети! Поскольку вы решили обособиться и жить отдельно от семьи, мы не сочли возможным хранить у себя ваши запасные ключи от старого замка. Возвращаем. Целуем. Мама и папа».
В конверте лежали два ключа. Те самые, родительские. Которые мы им оставили лет пять назад, после того как ставили им новую дверь – на случай, если забудут свои внутри.
Сергей взял конверт, перевернул его в руках. Лицо у него стало серым, землистым.
– Вот… – прошептал он. – Добилась.
– Я? – ахнула я. – Это я добилась? Это они нам ультиматум выставляют! Или ты не понимаешь? Или для тебя это нормально – вот такой, с подтекстом, привет?
– Для меня ненормально, что моя жена и моя мать друг с другом на ножах! – крикнул он, и швырнул конверт на тумбу. – Ненормально, что из-за какого-то дурацкого ключа раздули целую войну!
– Не из-за ключа! – закричала я в ответ. – Из-за неуважения! Из-за того, что твоя сестра считает, что может всё! А твоя мама её покрывает! А ты… ты стоишь посередине и ноешь, что тебе неудобно!
Он резко развернулся и ушёл в комнату, хлопнув дверью. Я осталась одна в прихожей, с этими дурацкими ключами и розовым конвертом, который жёг мне пальцы. Слёзы наконец хлынули – тихо, безнадёжно, от бессилия. Потому что я понимала: ключи мы отобрали. А войну – проиграли. Потому что теперь он был там, за дверью, обиженный на весь мир. А я – здесь, виноватая во всём.
Так началась наша холодная война. Не с криками, а с молчанием. С отстранённостью. Сергей уходил рано, возвращался поздно. Говорил мало. На мои робкие попытки поговорить отмахивался: «Устал, Наташ. Давай потом». «Потом» не наступало.
А через неделю случилось то, чего я, в общем-то, подсознательно ждала. Звонок от свекрови. Голос у неё был ровный, учтивый, без единой нотки тепла.
– Наташа, здравствуй. Это Лариса Николаевна. Не занята?
– Здравствуйте, – выдавила я. – Нет, не занята.
– Вот и хорошо. Мне нужно с тобой поговорить. По-женски. Ты не против, если я подъеду? Через час, скажем?
Что я могла ответить? «Против»? Это было бы новой канонадой.
– Хорошо, – сказала я. – Подъезжайте.
Она приехала ровно через час. Точность – её конёк. Вошла, оглядела прихожую оценивающе. Сняла дорогое пальто, аккуратно повесила. На ней был тот самый комплект – юбка и жакет, который Светка когда-то хвасталась, что привезла маме из Милана. Смотрела она на меня сверху вниз, хотя мы были одного роста.
– Присаживайся, Наташа, – сказала она, проходя в гостиную, будто это был её дом. – Разговор у нас серьёзный.
Мы сели. Она – в кресло, я – на краешек дивана, как провинившаяся школьница.
– Я, конечно, всё понимаю, – начала она, складывая руки на коленях. – Молодые, хотите самостоятельности. Это похвально.
Я молчала, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
– Но есть вещи, которые не делаются. Не делаются в порядочной семье. – Она сделала паузу, давая словам впитаться. – Отбирать ключи у сестры мужа, которая только добра желала… Выставлять её, по сути, за дверь… Это, знаешь ли, не по-семейному. Это по-мещански.
– Лариса Николаевна, – начала я, но она мягко, неотвратимо перебила:
– Дай договорить, милая. Я к тебе не с претензиями. Я с болью. С болью матери, которая видит, как рушится семья её сына. Сергей… Он последние дни сам не свой. Молчит. Похудел. Я его растила, я знаю, когда ему плохо. И мне не нужно быть психологом, чтобы понять: ему плохо из-за этой… ненужной войны. Из-за атмосферы в доме.
– Атмосфера испортилась не из-за меня, – тихо, но чётко сказала я. – Из-за того, что ваша дочь позволяет себе входить в чужой дом без стука.
Свекровь вздохнула, словно устав от капризов несмышлёного ребёнка.
– Света – человек прямой. Душа нараспашку. Да, может быть, не тактична. Но сердце у неё золотое. А ты… Ты восприняла её помощь как вторжение. И знаешь почему? – Она пристально посмотрела на меня. – Потому что ты сама не до конца чувствуешь себя здесь хозяйкой. Вот в чём корень.
Удар был настолько точным и неожиданным, что у меня перехватило дыхание.
– Это не так, – прошептала я.
– Ой, не обманывай себя, детка, – покачала головой Лариса Николаевна. – Ты же из другой среды. У вас там… – она махнула рукой, – другие понятия. Для тебя семья – это ты и Сергей. А для нас семья – это все. Это помощь, это поддержка, это когда дверь не закрывается. И Сергей к этому привык. Он вырос в этом. И ты отрываешь его от корней. А дерево без корней, Наташа, засыхает.
Она встала, поправила жакет.
– Я не требую ничего. Я просто хочу, чтобы ты подумала. О нём. О его душевном покое. Может, стоит… смягчиться? Простить Свету её простодушие? Принять её такой, какая она есть? Ведь если ты будешь и дальше ставить между ним и нами стену… – она не договорила, но смысл повис в воздухе тяжёлой гирькой. – Он может не выдержать этого выбора. И выбор он сделает в пользу крови. Поверь материнскому сердцу.
Она ушла, оставив после себя запах дорогих духов и чувство полнейшей опустошённости. И страх. Тот самый, холодный, липкий страх, который подползает ночью и шепчет: «А вдруг она права?»
Когда вернулся Сергей, я не выдержала. Я рассказала ему про визит его матери. Про её слова. Про «стену» и «выбор».
Он слушал, сидя на кухонном стуле, согнувшись, уставившись в пол. Когда я закончила, он долго молчал.
– И что ты хочешь, Наташ? – наконец спросил он, и голос его был до боли усталым. – Чтобы я пошёл и поругался с матерью?
– Я хочу, чтобы ты меня защитил! – вырвалось у меня. – Хоть раз! Чтобы ты сказал им – и маме, и Светке – что я твоя жена! Что этот дом – наш общий! Что их вмешательство – это неуважение не только ко мне, но и к тебе!
Он поднял на меня глаза. В них была такая мука, такая растерянность, что мне стало страшно.
– А ты думаешь, я не пытался? – тихо сказал он. – Ты думаешь, мне легко? Они… они не понимают. Для них я навсегда мальчик, которого нужно опекать. А ты… ты для них чужая. Которая этого мальчика уводит. И как мне им объяснить, что я уже не мальчик? Что я люблю тебя? Они не услышат. Они просто обидятся ещё больше. И… и отдалятся.
– И это страшнее, чем отдалиться от меня? – спросила я, и голос мой дрогнул.
– Не говори так, – он закрыл лицо руками. – Не заставляй меня выбирать.
Но выбор уже витал в воздухе. Незримый, как вирус. Он отравлял всё: наш ужин, наш сон, наши утренние кофе. Мы ходили по квартире, как два привидения, боясь коснуться друг друга, чтобы не обжечься.
А потом пришла Светка. Вернее, не пришла. Она написала Сергею сообщение. Длинное. Он читал его вечером, сидя в туалете – я слышала, как он вздыхает за дверью. Потом он вышел, сел рядом со мной на диван и протянул телефон.
– Прочти.
Я взяла. Текст был на несколько экранов.
«Серёж, привет. Пишу, потому что говорить уже бесполезно, ты всё равно не слышишь, она тебе мозги промыла. Мне мама всё рассказала. Про то, как Наташа её унизила, чуть ли не выгнала. Я, конечно, в шоке. Я всегда думала, она нормальная, просто немного не от мира сего. Но оказывается, она просто злая и властная. Она хочет тебя изолировать от всех. От семьи, от друзей. Она методично уничтожает всё, что тебе дорого. И ты слепо за ней идёшь. Ты стал каким-то затюканным, Серёж. Ты не свой. Помнишь, каким ты был раньше? Весёлым, открытым. А сейчас? Ты как в клетке. И эта клетка – твоя жена. Она ненавидит нас, потому что мы – часть тебя. И пока ты с ней, у тебя не будет ни покоя, ни нас. Подумай, ради бога. Мама плачет. Папа молчит, но ему тяжело. Мы тебя теряем. И всё из-за женщины, которая даже суп нормально сварить не может. Одумайся».
Я дочитала и положила телефон на диван. Руки не дрожали. Внутри было пусто и тихо. Как после взрыва.
– И что? – спросила я. – Ты тоже так думаешь? Что я злая? Властная? Что я суп плохо варю?
Он не ответил. Он просто сидел, сгорбившись, и смотрел в пустоту. И в этой его позе, в этом молчании, был ответ. Не прямой, не озвученный, но оттого ещё более страшный. Сомнение. Зерно, которое его мать и сестра так старательно посадили, дало росток.
– Я поеду к ним, – глухо сказал он, не глядя на меня. – Надо поговорить. Очно.
– Поезжай, – выдохнула я. – Только знай: если ты сейчас встанешь на их сторону… Если ты согласишься с тем, что я – тюремщик и злобная суповарка… То обратной дороги не будет. Я не буду жить с человеком, который так обо мне думает.
Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то – испуг, растерянность, боль.
– Я ни на чью сторону не встаю! – крикнул он. – Я просто хочу, чтобы всё кончилось! Чтобы все успокоились!
– Всё уже кончилось, Серёж, – тихо сказала я. – Просто ты ещё не понял.
Он уехал. Я осталась одна. Сидела в темноте, смотрела в окно на жёлтые квадраты чужих окон. Ждала. Чего – сама не знала. То ли что он вернётся с повинной, то ли что позвонит и скажет, что остаётся там. В той, правильной, «кровной» семье, где двери не закрываются и супы варятся по общему рецепту.
Он вернулся под утро. Бледный, помятый. Пахло от него холодом и… вином. Он пришёл, сел напротив меня, всё так же не раздеваясь.
– Ну? – спросила я, и собственный голос показался мне чужим.
– Всё, – коротко бросил он. – Всё сказал. И маме, и Светке. Сказал, чтобы они оставили нас в покое. Что ты моя жена. Что наш дом – наша крепость. Что я сам разберусь, кто мне враг, а кто друг.
Я смотрела на него, не веря.
– И?
– И… Светка орала. Мама плакала. Говорила, что я предатель. Что я променял семью на… – он запнулся.
– На злобную суповарку, – закончила я за него.
Он кивнул.
– Да. Что-то вроде того. Но я… я стоял на своём, Наташ. Впервые в жизни. Я им сказал: «Либо вы принимаете мою жену и наши правила, либо… мы будем видеться реже». Мама сказала, что никогда меня не простит. Светка захлопнула дверь у меня перед носом.
Он замолчал. Потом поднял на меня глаза, и в них было что-то новое. Тяжёлое, взрослое. И бесконечно усталое.
– Я выбрал тебя. Понимаешь? Я сделал этот чёртов выбор. И теперь у меня… теперь у меня нет матери. Нет сестры. Есть только ты. И этот дом. И новый замок на двери.
Он заплакал. Тихо, по-мужски, сдавленно, уткнувшись лицом в ладони. А я сидела и смотрела на него. На этого большого, сломленного мужчину, который только что сжёг за собой все мосты. И не чувствовала радости. Не чувствовала победы. Только огромную, всепоглощающую усталость и тяжёлый камень на сердце. Потому что я знала: этот выбор – не конец войны. Это только начало новой, ещё более изощрённой и беспощадной. Войны, где оружием будут молчание, обида, украдкой слёзы его матери по телефону и ядовитые сообщения Светки, которые он, может, и не станет мне показывать, но которые будут разъедать его изнутри.
Я подошла, обняла его за плечи. Он прижался ко мне, как ребёнок.
– Всё будет хорошо, – прошептала я в его волосы, сама не веря своим словам. – Всё образуется.
Но я-то знала, что не образуется. Потому что в этой войне не бывает победителей. Бывают только выжившие. А мы с ним теперь были на этом пустынном острове под названием «наша семья». В окружении холодного молчания и трёх личинок в новом замке, которые запирали мир не только снаружи, но, как оказалось, и нас – внутри.
Конец.