— Ты меня хоть за человека считаешь? — Сергей стоял на пороге кухни, голос у него был сдавленный, будто из пустой бочки.
Полина не обернулась. Руки её двигались в раковине сами собой: тарелка, губка, струя горячей воды, пар. Так она и ответила, в спину ему, спокойно, почти буднично:
— А что ты такое сделал, чтобы тебя считать?
Он шагнул внутрь, босиком по холодному линолеуму. На нём были треники с вытянутыми коленками и та же серая футболка, которую не стирала, наверное, неделю. В руке — телефон, на экране мелькали ролики.
— Я в доме хозяин! Я должен решать, на что деньги тратить! — выпалил он, но без уверенности, будто заученную фразу.
Полина, наконец, выключила воду, вытерла ладони о полотенце. Повернулась, облокотилась о столешницу.
— Хозяин. Это который четыре месяца как без работы? Который даже за хлебом сходить — уже подвиг?
Он сморщился, будто от удара. Глаза бегали.
— Я не без работы! Я в поиске! Ты вообще понимаешь, что такое стресс? Что рынок лежит?
— Понимаю, — кивнула Полина. — Я на этом рынке каждый день с девяти до шести. А ты в нём — лежишь.
Тишина вклинилась между ними, густая, как кисель. За окном — ноябрьская слякоть, сумерки наступали в четыре дня. В комнате уже было темно, только над раковиной горела лампочка, освещая мокрый блеск кафеля и Серёжино лицо — осунувшееся, с двухдневной щетиной.
Он плюхнулся на стул, отодвинул кружку с засохшим налётом.
— У всех мужиков дома тыл. А у меня — ты. Ты ж мне не жена, а надсмотрщик.
— Тыл, — повторила Полина без выражения. — Тыл — это когда можно спиной прислониться. А на тебя прислонишься — оба упадёте.
Она вздохнула, потянулась к холодильнику. На полках — полупустой пакет молока, пачка масла с заломленным уголком, три яйца в контейнере. Зарплату через пять дней. Она уже мысленно раскладывала эти деньги: коммуналка, долг за бензин, хоть что-то на еду. Сергей в эти расчёты не входил. Он как будто выпал из реальности, из времени. Сидел целыми днями в засаленной толстовке на диване, кликал по телефону, смотрел то блогеров, то какие-то стримы, где мужики в камуфляже рассуждали о жизни. Иногда бубнил что-то про «заговор», про «всё пропало». Раньше она пыталась спорить, взывать к разуму. Теперь — просто молчала. Сил не оставалось.
— Дай три тысячи, — вдруг сказал он, не глядя.
— На что?
— Ребята зовут. В гараже собраться, пивка… Развеяться надо, а то я тут с ума сойду.
Полина закрыла холодильник. Медленно.
— У меня нет трёх тысяч, Серёж. Ты в курсе, сколько за свет пришло? За отопление?
— Опять! Опять ты начинаешь! — он резко встал, стул заскребся по полу. — Я не нищий, чтобы у тебя каждую копейку вымаливать!
— А кто ты? — её голос наконец дрогнул, в нём прорвалась усталость. — Покажи мне, кто ты? Лежишь на диване, носки твои по всей квартире валяются, пепел с подоконника не удосужишься стряхнуть… Кто ты?
Он подошёл вплотять. От него пахло потом и вчерашним пивом.
— Я твой муж! И я требую, чтобы ты относилась ко мне с уважением! Чтобы деньги были в семье, а не у тебя в сумочке!
Слово «требую» повисло в воздухе, тяжёлое, нелепое. Полина посмотрела на него, на эту знакомую, и вдруг до боли чужую физиономию, и ничего не почувствовала. Ни злости, ни обиды. Пустоту.
— В семье деньги зарабатывают, — тихо сказала она. — А не требуют.
Он замахал руками, закричал что-то про «стерву», про «самоутверждаешься за мой счёт», про то, что она «мужика под себя гнёт». Слюна брызгала из уголка рта. Полина слушала это фоном, глядя в тёмное окно, где отражалась их кричащая, искажённая кухня. Мысль крутилась одна, ровная и чёткая: «Всё. Хватит».
Он, выкричавшись, схватил куртку с вешалки, швырнул что-то про «уйду к мамане, там меня хоть человеком считают», и хлопнул входной дверью. Стекло в буфете задребезжало.
Тишина обрушилась, оглушительная. Полина стояла посреди кухни, потом медленно подошла к столу, убрала его кружку. Потом вытерла подоконник. Потом села на тот самый стул и просто смотрела перед собой. В ушах ещё звенело от крика. Но внутри было тихо. Пусто. Как в квартире после долгого ремонта, когда только белые стены и ничего больше.
Телефон ожил в кармане хлипкой вибрацией. Марина.
«Опять?»
«Да. Ушёл.»
«Куда?»
«К маме, наверное. Сказал, что там его человеком считают.»
«Ага. Пока карманных денег дают. Держись, Полин. Не звони ему первая.»
«Не буду.»
Она и не собиралась. Встала, налила себе холодного чаю из чайника, выпила залпом. Горло першило. За окном окончательно стемнело, зажглись жёлтые квадраты окон в доме напротив. У кого-то там жизнь, ужин, смех. А у неё — этот холодный чай и раковина с немытой последней кастрюлей.
Но странное дело: мыть эту кастрюлю было уже не в тягость. Просто потому, что она осталась одна. И отвечала теперь только за свой беспорядок.
***
Наутро он не вернулся. Полина собралась на работу как обычно, только чуть дольше выбирала свитер — не из кокетства, просто захотелось надеть что-то новое, свежее. Выходя, увидела на тумбочке его зарядку от телефона. Чёрный провод, смотанный колечком, лежал там, как забытая змея. Не тронула.
На работе удалось отвлечься. Отчёты, звонки, планерка. Ира из бухгалтерии тащила её на перекур:
— Что-то ты сегодня светишься. Небось, любовник новый?
— Отдыхаю от старого, — усмехнулась Полина, и Ира сразу поняла, засмеялась, хлопнула её по плечу:
— Наконец-то! А то смотрела я на тебя — вся измотаная, тень от себя.
Вечером она шла домой неспешно, хотя моросил противный дождь. Зашла в магазин у метро, купила себе курицу-гриль, пакетик салата, бутылку хорошего кефира. Не считая мелочь. Просто потому, что захотелось.
Квартира встретила её тишиной. И тем самым запахом — смесь табака, немытого тела и чего-то кислого, что она теперь безошибочно определяла как «запах Сергея последних месяцев». Она открыла все форточки настежь, несмотря на холод. Включила свет везде. Поставила курицу на тарелку, села есть перед телевизором, включила какой-то идиотский сериал. И смеялась, когда было смешно. Без оглядки.
Потом мылась в душе долго, с новой пенкой, которую он ворчал, мол, «пахнет химией». Надела чистый халат, легла в кровать с книгой. И уснула, не ворочаясь, не прислушиваясь к шагам на лестнице.
Так прошло три дня. На четвёртый утром, в субботу, раздался звонок в дверь. Не в домофон, а сразу в дверь — настойчивый, длинный. Сердце ёкнуло где-то глубоко, на уровне животного инстинкта. Полина подошла, посмотрела в глазок.
Он. В той же куртке, помятой. В руках — пластиковый пакет из «Пятёрочки».
Она отперла, но не открыла цепочку.
— Что, Сергей?
— Впусти, — сказал он глухо. — Поговорить надо.
— Говори отсюда.
Он помялся, потупился. Вид у него был жалкий, несчастный. Щетина стала уже почти бородой, под глазами — синяки.
— Я погорячился. Ладно? Пришёл… извиниться.
— Принято, — сказала Полина и начала закрывать дверь.
Он упёрся ладонью в полотно.
— Постой! Давай как взрослые! Я понял, что не прав… Я устроюсь, честно. Уже отправил резюме в три места.
Она смотрела на него, на эту знакомую игру — виноватые глаза, подобранные плечи. Раньше это действовало. Вызывало жалость, желание обнять, сказать «ничего, справимся». Теперь — нет. Теперь она видела только технику. Приём.
— Это здорово, — сказала она ровно. — Когда устроишься — сообщи. Удачи.
И закрыла дверь. Нажала на замок. Стояла, прислушиваясь. Сначала тишина. Потом — тяжёлые шаги вниз по лестнице. Потом — хлопок дверцы подъезда.
Только тогда она отдышалась. Спина была мокрой от напряжения.
Вечером он прислал сообщение: «Ты же не всерьёз? Мы же семья.»
Она не ответила. Потом пришло ещё: «Я без тебя не могу.»
И ещё: «Ты вообще кто такая, чтобы меня выгонять? Квартира-то твоя, да? Вот и раскрылась, стерва.»
Она читала это, сидя на кухне с чашкой чая. И впервые подумала: «Боже, как же он скучен. Как предсказуемо.» Стерва. Это было последнее слово в его мужском лексиконе. Когда аргументы кончались, появлялась «стерва». Она положила телефон экраном вниз, допила чай. На сердце было тихо и пусто. И это было лучше, чем та гулкая, ноющая боль, которая жила в груди последние полгода.
Пустота, как выяснилось, была обманчива. Она не длилась вечно. Через неделю её сменило что-то другое — не то чтобы спокойствие, а скорее привычка. Привычка к тишине, к тому, что вещи лежат на своих местах, к тому, что в холодильнике появляется еда, которую она купила, и исчезает ровно тогда, когда она её съедает, а не наутро, потому что кто-то ночью устроил набег.
Полина жила, как робот: работа, магазин, дом, спортзал два раза в неделю. Марина пыталась тащить её «в люди», но Полина отнекивалась. Ей не хотелось никого видеть. Боялась, что в разговоре проскочит его имя, что нахлынет — и она снова почувствует ту смесь стыда и злости. Стыда за то, что допустила такое в своей жизни. Злости — что не выгнала раньше.
Имущество его, забытое, лежало в углу прихожей, сложенное в картонную коробку из-под обуви: старые кроссовки, пачка сигарет «Ява», зажигалка, блокнот с какими-то цифрами. Она не выкидывала. Не из сентиментальности, а из какого-то суеверного страха: выкинешь — и он появится, начнёт требовать компенсацию. Пусть лежит. Как улика.
Настоящие улики пришли позже. Сначала СМС от банка: «Поступило заявление на выпуск дубликата карты». Карта была к её дополнительному счёту, тем самым «заначкам», о которых он вроде бы не знал. Полина позвонила в банк, отменила. Сотрудник вежливо сообщил, что заявление подано через интернет-банк, с её же учётной записи.
— Смените пароли, — посоветовал он безразличным голосом.
Она сменила. На всё: почту, соцсети, банк. Делала это с каменным лицом, сидя за тем же кухонным столом. Чувствовала себя не жертвой, а участником какого-то глупого, пошлого шпионского боевика, где все ходы предсказуемы.
Следующей была повестка. Пришла на её имя, но в конверте оказалось исковое заявление Сергея Орлова «о разделе совместно нажитого имущества». Полина читала его, и губы сами растягивались в улыбке — горькой, беззвучной. Он требовал половину. Половину чего? Мебели, которую она купила на свою первую крупную премию? Телевизора, подаренного ей родителями на новоселье? Даже микроволновку, доставшуюся от умершей бабки, он вписал в список.
— Наглость, — сказала вслух Полина. — Обыкновенная, бытовая наглость.
Она не стала искать адвоката. Собрала все чеки, какие нашла, договор купли-продажи на её машину, выписку из Росреестра на квартиру (полученную по наследству от деда). Пришла в суд в назначенный день.
Он был уже там. Не один. С ним была его мать, Людмила Викторовна, женщина в рыжем пальто и с сумкой-тележкой. Увидев Полину, она сделала такое лицо, будто та была не бывшей невесткой, а воровкой, пойманной с поличным.
Судья, усталая женщина за пятьдесят, вела заседание быстро, монотонно. Сергей, когда давал показания, говорил тихо, путано, всё про «вклад в семейный очаг», про «моральные страдания». Его мать всё время порывалась вставить своё слово, но судья её одёргивала.
Когда же слово дали Полине, она просто положила на стол стопку документов.
— Квартира — моя, унаследованная. Машина — куплена мной до брака. Крупная бытовая техника — покупки по моим личным картам, вот чеки. Общих накоплений нет, так как в последние полгода я была единственным кормильцем.
Судья перелистывала бумаги. Сергей сидел, ссутулившись, и смотрел в пол. Его мать что-то яростно шептала ему на ухо.
Решение было ожидаемым: в иске отказать. Всё признано личной собственностью Полины.
Выходя из зала, она натянуто кивнула им. Людмила Викторовна не выдержала, громко, на весь коридор, сказала:
— Довольна? Семью развалила, теперь имущество отжимаешь! Бессовестная!
Полина остановилась, медленно повернулась. Смотрела не на свекровь, а прямо на Сергея.
— Сергей, — сказала она тихо, но отчётливо. — Забери свои вещи из прихожей. До конца недели. Иначе выкину.
И пошла прочь, не оборачиваясь на его хриплое: «Как ты смеешь!»
Казалось, на этом точка. Закон поставил жирную черту. Ан нет. Для человека, который четыре месяца не мог заставить себя дойти до работы, нашлись силы на месть.
Первым звоночком стал звонок от её непосредственного начальника, Николая Петровича. Он попросил зайти «на минуточку».
— Полина, тут такое дело, — он поёрзал в кресле, избегая её взгляда. — Пришло письмо. На корпоративную почту. На тебя.
— Какое письмо? — у неё похолодело внутри.
— Ну… Жалоба. Без подписи. Но… — он покрутил распечатку в руках. — Там написано, что ты, цитата, «ведешь аморальный образ жизни, порочишь репутацию компании». Какая-то ерунда про личные фотографии в сети… Я, конечно, не придал значения, но HR попросили поговорить…
Полина взяла листок. Стиль узнавался с первого абзаца. Те же ошибки, та же плаксивая агрессия. «Её поведение вызывает вопросы… использует служебное положение…»
— Это мой бывший муж, — сказала она ровно. — У нас бракоразводный процесс. Он пытается мне навредить.
Николай Петрович явственно облегчился.
— А, семейные разборки! Понятно, понятно. Ну, ты уж… как-нибудь урегулируй. Чтобы не доходило до нас.
— Постараюсь, — сказала Полина.
Но урегулировать это было нечем. Потому что на следующий день пришло письмо уже в управляющую компанию её дома. Будто бы она сдаёт квартиру незаконно, «нарушая покой жильцов». А ещё через день — анонимный отзыв на её профиль на профессиональном сайте, где она искала подработку: «Ненадёжный исполнитель, не платит по договорам».
Это уже было похоже на психическое расстройство. Системное, методичное. Полина сидела вечером, глядя на экран ноутбука, и чувствовала, как по ней ползает гадливость. Не страх. Именно гадливость. Как от назойливой мухи, которая бьётся о стекло.
Марина, узнав, пришла в ярость.
— Всё, пиши заявление в полицию! Преследование! Клевета!
— А что они сделают? — устало спросила Полина. — Вызовут, побеседуют. Он будет плакаться, что любит, что не может забыть. И всё.
— Тогда надо бить по-другому. Где он живёт? У мамаши?
— Думаю, да.
— Адрес есть?
Полина молча вынула из ящика старую открытку, которую та самая Людмила Викторовна прислала им на свадьбу. Там был обратный адрес.
Марина взяла открытку, деловито сфотографировала её на телефон.
— Хорошо. Теперь слушай меня. Ты больше не отвечаешь ни на одно его сообщение. Ни на звонки. Абсолютный ноль. Всё, что он делает, ты документируешь: скрины, распечатки, всё. А я… я с этим адресом кое-что сделаю.
— Что? — насторожилась Полина.
— Не твоё дело. Просто знай: у меня есть знакомый, который работает в той же конторе, где его мамаша бухгалтером сидит. Очень болтливая, кстати, старушка. Всё про сыночка рассказывает, как он несчастен. Я думаю, ей будет полезно узнать, чем её несчастный сыночек на самом деле занимается. Анонимно, конечно.
Полина хотела возразить, что не надо втягивать в это людей, что это низко. Но потом посмотрела на папку с распечатками его писем, на скриншоты с банковскими попытками. И закрыла рот. Иногда, чтобы остановить грязь, приходится пачкать руки.
Эффект, впрочем, был не мгновенным. Сначала пришло очередное сообщение: «Поняла, куда дорогу протоптала? К мамочке пожаловалась? Падаль.»
Полина, как и договорились, не ответила. Просто добавила скрин в папку.
Через два дня сообщений не стало. Вообще. Тишина в телефоне стала не просто привычной, а звенящей. Полина проверяла — не заблокировал ли он её случайно. Нет. Просто молчал.
А ещё через неделю она встретила в подъезде соседку, тётю Люду, которая всегда была в курсе всех сплетен.
— Полиночка, а я твоего-то видела! — сообщила она, сверкая глазами. — На автобусной остановке. С чемоданом! И мать его с ним. Спрашиваю: «Вы куда?» А она, кислая такая: «Сына в санаторий провожаю. Нервы ему лечить». Вот так-то!
Полина вежливо улыбнулась, что-то промычала. А поднимаясь по лестнице, думала: «Санаторий. Интересно, добровольный или нет?» И почему-то ей стало не смешно, а грустно. И стыдно. За него. За ту яму, в которую он себя загнал и из которой теперь, видимо, выбирался через больницу.
Она не стала ничего выяснять. Это наконец перестало быть её делом.
Зима в тот год выдалась мягкой, снег лёг только в январе, и то ненадолго. Полина потихоньку возвращалась к жизни. Подписалась на курсы итальянского, начала бегать по утрам в парке. Купила новые шторы в спальню — светлые, льняные. Выбросила наконец ту коробку с его вещами в мусорный контейнер. Стояла, смотрела, как её засыпает снежком. И не было ни торжества, ни печали. Было — свободно.
Однажды, уже в конце февраля, она собиралась на встречу с однокурсниками. Надевала новое платье перед зеркалом. Телефон лежал на комоде и вдруг завибрировал. Незнакомый номер.
Сердце, предательски, ёкнуло. Рука сама потянулась. Но она взяла себя в руки. Не стала брать. Пусть звонит.
Он позвонил ещё раз. Потом ещё. Пять пропущенных. Потом пришло СМС с того же номера. Не она. Короткое:
«Прости. Больше не буду.»
Полина посмотрела на эту фразу. Потом аккуратно стёрла сообщение. Удалила номер. Выключила звук.
Она поправила платье на плечах, подкрасила губы. Взяла сумочку и вышла. На улице уже смеркалось, в промозглом воздухе пахло весной, далёкой, но уже обещанной. Она шла по знакомому двору, обходя чёрные островки растаявшего снега, и думала не о нём, а о том, что завтра, наверное, стоит купить новые беговые кроссовки. Старые уже стоптались.
И в этой простой, бытовой мысли было больше жизни, чем во всех его криках, угрозах и жалобных «прости». Потому что это была её мысль. Её жизнь. И наконец-то — только её.
Конец.