Кира зябко ёжилась на ледяном ветру.
Ноги в сапожках на высоком каблуке болели и ныли, а впереди ещё оставалось много километров пути. Кира устала — ей хотелось сесть хоть куда-нибудь и немного отдохнуть. Но куда? На обледенелую лавку или холодный каменный бордюр? Да уж, в отчаянное положение она попала, ничего не скажешь.
И тут девушка услышала шум мотора. Мгновением позже с ней поравнялся старенький ржавый фургон. Стекло водительского окна опустилось. На Киру смотрели добрые глаза пожилого человека — седого старика с широкой и, похоже, искренней улыбкой.
— Вот ты где, Анюта! — произнёс он тихо. — А я-то тебя повсюду ищу. Слава Богу, что с тобой всё хорошо.
— Я не Анюта! — грубовато ответила Кира. — Вы обознались.
Девушка уже хотела было продолжить путь, но старик остановил её:
— Погоди, погоди... Теперь вижу, что ошибся. Но, девочка, почему ты так выглядишь?
— Как? — с вызовом поинтересовалась Кира.
— Так, будто попала в беду и нуждаешься в помощи.
Кира тяжело вздохнула. Наверное, у неё и правда на лице были написаны все её проблемы и беды.
— Потому что я и правда попала в беду и нуждаюсь в помощи, — призналась она. — У меня пропала сумка, и теперь приходится идти домой пешком.
— А далеко живёшь?
— На Королёва, 16. Это за торговым центром.
— Ого! — присвистнул старик. — Так далеко... А дойдёшь?
— Дойду, — раздражённо ответила Кира.
— Давай подвезу, — вдруг предложил водитель.
Кира задумалась. С одной стороны, она с детства знала: нельзя садиться в машину к незнакомым людям. Но ведь за рулём седой старик. Он не выглядел опасным или злым — тщедушный пожилой человек, а не здоровый мужик. Разве способен он причинить ей что-то плохое? Да и холодно на улице, а она легко одета и устала.
Этот старик — её единственное спасение.
Кира приняла решение, о котором потом часто жалела. Улыбнулась пожилому водителю и села на пассажирское сиденье.
Оказавшись в тепле уютного салона, девушка немного расслабилась. Происшедшее в клубе перестало казаться таким уж страшным. Ну подумаешь, не сложилось с Антоном. Сколько их ещё таких будет в её жизни? Вагоны, маленькая тележка.
— А что с тобой случилось? — участливо поинтересовался старик. — На тебе лица нет.
— Да так, расстроилась немного.
— Обидел кто?
Кира задумалась, обижена ли она на Антона.
— Да нет, скорее на саму себя, — ответила она.
Надо же было оказаться такой наивной дурочкой! Уже успела расписать в голове совместное будущее с парнем — и это после первой встречи. Сама виновата.
— Анют, ты мне можешь всё сказать, — заверил старик.
Опять он назвал её Аней.
— Меня Кира зовут, — зачем-то представилась девушка.
— Ой, прости старого, — смутился водитель. — Анюта — это дочка моя. На тебя очень похожа, вот и машинально так называю.
Кира улыбнулась и про себя удивилась: она ведь ему, наверное, в правнучки годится, а он говорит, что у него дочь такая же. У Киры и самой родители немолодые, но всё же не такие старые, как этот дед.
— Вот, попей воды, — старик вытащил из бардачка запечатанную бутылку.
Кира улыбнулась — у неё как раз пересохло в горле.
— Вода — то, что нужно.
Она с трудом открутила крышку и сделала несколько жадных глотков, потом перевела дыхание и отпила ещё немного. В салоне было тепло, из динамиков доносилась старая, успокаивающая мелодия. Фургон слегка подпрыгивал на ухабах. Всё это умиротворяло и расслабляло.
Девушка откинулась на спинку сиденья. Как же хорошо, как уютно ехать вот так по спящему городу и любоваться видами из окна. Глаза сами собой закрывались, голова вдруг стала тяжёлой. Кира провалилась в темноту — мягкую, манящую, спасительную.
Когда она снова открыла глаза, то оказалась в подвале — небольшом помещении без окон. Под потолком тускло сияла одинокая лампочка. Кира лежала на жёсткой кушетке, которая впоследствии почти четыре месяца служила ей кроватью. В углу стояло ведро — позже девушка поняла, что это её туалет. В центре комнаты, прямо под лампочкой, возвышался стол, скорее всего, самодельный. Под ним стоял шаткий табурет. Больше в комнате ничего не было.
Голова гудела, перед глазами мельтешили разноцветные точки, во рту пересохло. Кира быстро поняла: старик напоил её водой, в которую подсыпал снотворное, а затем зачем-то запер здесь. И как только у него хватило сил дотащить её — ведь выглядел он худощавым, даже тщедушным.
Позже Кира не раз убедилась в силе Николая Петровича. Сначала она показывала ему характер — кричала, требовала выпустить, угрожала. За неповиновение старик наказывал: то ремнём, то палкой. Однажды он схватил девушку за шею и сжал её железными пальцами. У него оказались удивительно сильные руки и злые глаза.
Николай Петрович ухаживал за своей пленницей: выносил ведро, приносил еду, иногда даже спрашивал, что она любит. И всегда называл её Аней. Сначала Кира пыталась объяснить, что зовут её иначе, но старик будто не слышал.
Она быстро поняла — он не в себе. Быть во власти безумца, от которого не знаешь, чего ожидать, — страшно, невероятно страшно. Когда Кира осознала, с кем имеет дело, она стала осторожнее. Таких нельзя злить, с ними не стоит спорить.
Выбраться из подвала было невозможно: старик запирал квадратную дверцу в потолке на ключ и спускался сам, всегда с ружьём в руках. Стоило только дёрнуться — и всё.
Как и родители Киры, Николай Петрович любил поучать. Он читал лекции о том, как должна вести себя приличная девушка: почитай мать и отца, учись, не смотри на мальчишек, помогай по хозяйству. Всё та же тягомотина, только звучащая страшнее за этими стенами.
— Вот ты, Анька, обижаешься на меня за то, что я тебя держу взаперти, — говорил он. — А это всё для твоего же блага. Вырастешь — поймёшь. С плохой компанией связалась, пьёте, дымите… Они ж тебя до добра не доведут. Закончишь, как твоя мать.
Кира больше не поправляла его. Аня — так Аня. Она кивала, изображая послушную девочку. Чувствовала: если хочет выжить, нужно быть именно такой.
Старик спускался к ней ежедневно. Иногда проводил полчаса, иногда — час: читал Библию, морализировал, оставлял еду на сутки. Забирал грязную посуду, менял ведро. И так — день за днём.
Кира ждала переломного момента. Всё это ведь должно когда-то закончиться. Не станет же он всю жизнь читать ей нотации и кормить готовыми обедами из супермаркета. Ради чего-то он держит её здесь.
Она изо всех сил изображала перевоспитавшуюся паиньку — может, безумец действительно хочет сделать из пленниц примерных девушек? Потому Кира притворялась благодарной и смиренной. Николай Петрович одобрительно улыбался, но отпускать её, похоже, не собирался.
Когда Кира вела себя хорошо, старик становился почти добродушным дедушкой. Но девушка не забывала, как он хлестал её ремнём и бил дубиной.
На её теле всё ещё оставались синяки — немые свидетельства того, каким на самом деле мог быть этот человек.
Однажды Петрович приволок в подвал большую швейную машину — профессиональный агрегат, насколько могла судить Кира.
— Вот, работу тебе нашёл, — заявил старик, водружая машинку на стол.
Он показал Кире, как управляться с тяжёлым аппаратом. Девушка быстро во всём разобралась — ничего сложного для неё не было. Старик похвалил за сноровку и тут же предложил подлатать платье — чудесное, лёгкое, но с дырой по шву и необработанным краем.
Кира справилась без особого труда, хотя и потратила на работу немало времени. Петрович, молча наблюдавший за ней, остался доволен. На следующий день он принёс ещё пару платьев и брюки, которые нужно было довести до идеального состояния.
Кире даже понравилось это занятие — время шло быстрее, а жизнь в подвале перестала быть столь тягостной. Хоть какое-то разнообразие, а то уже начинала сходить с ума от однообразия.
Откуда старик брал эти вещи и куда потом девал, Кира не знала. Но однажды Петрович сам заговорил — с редкой, почти доверительной интонацией.
— Хорошее дело ты, Анюта, делаешь, — сказал он. — Я эти вещички за бесценок в ателье скупаю — там они браком считаются. После обработки сдаём в один магазин: одежда там недорогая, поношенная. А наши вещи и вовсе новые, ненадёванные — улетают на ура.
После его ухода Кира долго не могла успокоиться. Если старик действительно сбывает одежду наверх, значит, у неё есть шанс передать в мир послание. Хоть маленькое, но всё же.
Когда в следующий раз Петрович спустился, Кира попросила у него тетрадь и ручку, объяснив, что хочет рисовать — мол, скучно целыми днями сидеть без дела. Поскольку в последнее время она вела себя идеально, старик не заподозрил подвоха и разрешил.
Теперь у Киры были бумага и карандаши. Но что дальше?
Во-первых, нужен текст записки. Как подсказать людям, где её искать, если она и сама не знает, где находится? Во-вторых, как незаметно спрятать послание в одежде? Просто положить в карман — опасно. Петрович наверняка заметит, когда будет складывать вещи.
Что будет, если он найдёт записку? Кира вспомнила, как его железные пальцы сжимали ей горло, и поёжилась. Нет, нужно действовать наверняка.
Через несколько дней Петрович принёс очередную партию одежды. Среди груды вещей Кира заметила пальто — чудесное, нежно-фиолетового оттенка. Оно идеально подошло бы молодой девушке, вроде неё самой. У пальто был широкий отложной ворот, а под ним — небольшой потайной косой кармашек.
Настоящий тайник. Лучше не придумать.
Кира решилась. В спешке нацарапала несколько строк с просьбой о помощи, свернула записку и спрятала её в кармашек. Это было её послание в мир, её крохотный шанс на спасение.
Конечно, не факт, что кто-то быстро найдёт записку. Зато Петрович вряд ли заметит. А если и обнаружат её, то, может, не сразу поверят… Но это всё же лучше, чем ничего.
Когда появится возможность, Кира сделает это снова. Напишет ещё одну записку с криком о помощи и спрячет её в тайном шве, в подкладке, в потайном кармане. Когда-нибудь это обязательно сработает.
Главное — не терять надежду и не сдаваться. Хотя после месяцев заточения оставаться собой становилось всё труднее.
Сколько Кира уже пробыла в этом подвале? Она даже приблизительно не представляла — может, полгода, может, год, а может, всего несколько недель. Она давно перестала вести счёт времени: без часов и окон это было невозможно.
Девушка не видела, как день сменяет ночь, не могла даже примерно понять, сколько времени прошло от одного приёма пищи до другого. У неё не было ни одного ориентира. Порой Кира думала, что провела в заточении уже десять лет, что пропустила свои лучшие годы — и тогда в ней закипала злость. Злость на Петровича, который лишил её всех радостей жизни.
Эта Кира оказалась крепким орешком. В голосе полицейского, рассказывавшего потрясённым Вике и Арине невероятную историю, звучало уважение:
— Столько времени держалась. Надеялась, верила. Интуитивно выбрала правильную тактику — не злила старика, не спорила, не плакала и не умоляла.
— А главное, не поправляла его, когда он называл её Аней, — добавил он после паузы.
— Почему? Почему он так её называл? — спросила Арина.
— И зачем он её увёз? — вступила в разговор Вика. — Не для того же, чтобы она в подвале штопала одежду на продажу. Насколько мы успели заметить, кормил он её хорошо, не экономил, значит, об обогащении речи не шло.
Полицейский кивнул.
— Никакой финансовой выгоды от содержания Киры у него действительно не было.
продолжение