Он взял нож. И здесь, я вам доложу, началось чистое искусство. Картофелины он чистил не торопясь, длинными, экономными спиралями, будто точил карандаш. Лук шинковал так, что слёзы у него не текли: видимо, из-за спокойного, равномерного дыхания. Чеснок давил лезвием ножа на дощечке с лёгким, удовлетворяющим хрустом.
А потом – началось самое главное. На сковороду, уже подогретую, легло сливочное масло. Оно растопилось с тихим, обещающим шипением. Туда отправился лук, и сразу по квартире пополз первый, фоновый аромат – сладковатый, золотистый, домашний. Светлана Петровна, притворяясь, что роется в шифоньере, непроизвольно сглотнула слюну.
Тимофей Иванович не суетился. Он помешивал лук деревянной лопаткой, а сам… читал книгу. Она лежала рядом на табуретке, раскрытая. И он, перекладывая лопатку из руки в руку, поглядывал в неё, полностью погружённый. Это было уже сверх наглости. Он не просто готовил – он получал удовольствие, совмещая два процесса!
Затем в сковороду легли куриные кусочки. Шипение стало громче, насыщеннее. Запах лука соединился с глубоким, мясным, румяным духом. Тимофей Иванович всё так же спокойно перевернул кусочки, посолил их, поперчил из жестяной баночки. Потом вернулся к книге, выждав момент.
Светлана Петровна не выдержала. Она сделала шаг в сторону кухни, придав лицу выражение, полное презрения к подобной мелкобуржуазной возне.
– Фу, – сказала она громко, сморщив нос. – Чем это вы там нас травите? Жарите, как в общепите. И жиру, поди, полсковороды. Холестерин потом будете лечить на свои копейки.
Тимофей Иванович медленно поднял на неё глаза.
– Это не жарка, Светлана Петровна, – вежливо поправил он. – Это томление на среднем огне, чтобы сочность сохранить.
И, как ни в чём небывало, вернулся к книге, помешав все на сковороде.
У неё перехватило дыхание. «Томление!» Он ещё и кулинарные термины употребляет!
Дальше – больше. Когда курочка зарумянилась, он засыпал в сковороду нарезанный картофель. Залил всё это кипятком из чайника ровно на половину высоты. Добавил лавровый лист. Накрыл крышкой, убавил огонь. И, взяв книгу, окончательно устроился на стуле, приготовившись читать.
Через пятнадцать минут из-под крышки стал пробиваться новый, сводящий с ума аромат. Это картофель впитал куриный сок и масло, это чеснок, который Тимофей добавил за минуту до готовности, отдал свой дух всему блюду. Это пахло так вкусно, что Светлане Петровне захотелось или закричать, или заплакать от бессилия.
Он сидел, читал, изредка поправляя очки, был чист, подстрижен, и щёки его даже порозовели от пара. Он выглядел… хорошо. Лучше, чем когда жил с ней. В этом не было сомнений. Это был живой укор, материализовавшийся в запахе тушёной курицы.
Наконец, он закрыл книгу, встал, снял крышку. Пар столбом взметнулся к потолку. Он выключил плиту, ловко переложил себе на тарелку золотистую курочку и прозрачный, тающий картофель. Съел одну порцию тут же, с аппетитом, но без жадности. Остатки аккуратно переложил в глубокую большую посудину, накрыл крышкой и унес в комнату, поставил в холодильник – на два дня хватит.
Затем он вымыл сковороду, тарелку, ложку, протёр плиту и стол. Кивнул сам себе, будто довольный проделанной работой, и удалился в свою республику, взяв с собой книгу.
На кухне остался только постепенно рассеивающийся, дразнящий запах. И Светлана Петровна, которая стояла в коридоре, сжав кулаки. Этот проклятый аромат тушёной курицы с чесноком будоражил, она планировала попробовать, что он готовит, сказать, что гадость, высыпать соли так, чтобы есть не мог, а он даже не поднялся со стула.
История эта, между прочим, тянулась уже год или даже больше. Жизнь в квартире вошла в своё тихое русло. Светлана Петровна, хоть и кипела внутри, но внешне научилась не вдыхать глубоко в «его» дни, закупала себе дорогие духи, чтобы перебивать кухонные запахи, и утешалась мыслью, что её бывший супруг, в сущности, глубоко несчастный, забитый одиночка.
Однако нет худа без добра.
Узнала она всё, как водится, от посторонних лиц. А именно – от соседки Марьи Игнатьевны, которая обладала даром сообщать плохие новости с сладким, сочувственным прищуром.
Встретились они в очереди к кассе в магазине . Марья Игнатьевна, вздыхая, сказала:
– А ваш-то, Тимофей-то Иваныч не пропадает где-то?
– А мне какое дело? – отрезала Светлана Петровна, предчувствуя подвох.
– Да я так, к слову… Слышала, женился. Молоденькая жена, говорят. Ну, надо же человеку устроиться.
У Светланы Петровны похолодели пальцы, державшие пакет с кефиром.
– Женился? – выдавила она. – На ком? На такой же неприкаянной и никчемной?
– Да что вы, – зашептала Марья Игнатьевна. – Девушка работящая, из бухгалтерии какой-то, тихая. И, говорят, уже в положении.
Это было как удар обухом. Все её расчеты, всё её злорадное ожидание, что он сопьётся или приползёт назад, рассыпалось прахом. Он не просто жил хорошо еще и создал новую семью.
Следующий удар пришёл месяца через четыре. Она увидела его на улице возле магазина, он вез коляску, а там лежали два конверта с розовыми и голубыми ленточками. У Тимофея родилась двойня: Саша и Маша.
Светлана Петровна заперлась у себя в комнатах и тряслась от бессильной ярости целый день. Он не просто женился, а еще плодится и размножается.
Он заходил иногда, и за стеной в его комнате раздавался плач, смех, топот маленьких ног. Вскоре она узнала, что у них в квартире зарегистрированы еще двое новых жильцов: «Савельев Александр Тимофеевич» и «Савельева Мария Тимофеева». Тимофей зарегистрировал детей без её, хозяйки и владелицы, ведома и согласия.
Светлана Петровна, оставшись одна, устроила себе монолог-митинг. Она ходила по своим двум комнатам, жестикулировала и говорила вслух с воображаемым Тимофеем, с паспортисткой, с судьёй, с всем миром.
– Ах, вот как! Женился, отпрысков наплодил. Молодец, нечего сказать. Думаешь, я промолчу? Я отомщу. Ты что, Тимофей, возомнил? Что это твоя территория? Это мои комнаты. Мои! Ещё в 2004 году приватизированные, когда ты ещё мужем мне был, между прочим. И прописал детей без моего согласия! Посторонних людей!
Она представила, как он спокойно читает книгу на кухне, в то время как у неё, законной владелицы, отбирают жилплощадь. И ярость её достигла апогея.
– Так я вам устрою, милые мои! – пообещала она пустой квартире. – Я вас всех выселю, посторонние люди, и никакие суды мне не указ. У меня документ, приватизация.
Но тут, посреди этого пламенного монолога, её вдруг осенила мысль.
- А что, если суд? Что, если у него тоже есть какие-то права? Он же отец, прописал детей, это же не просто так делается. Может, и нельзя их выселить, пока они маленькие?
И пыл её немного поостыл. Она подошла к окну, тяжело дыша. Нет, она не отступится, никогда. Эти комнаты, её добыча, её единственная несомненная победа в жизни. Она будет ждать
А Тимофей еще разведется и приползет.
И она решила выжидать, как кошка у мышиной норы. Пусть плодятся, наслаждаются. Её час ещё пробьёт.
И пошли годы. Светлана Петровна жила в своих двух комнатах, в третьей изредка появлялся Тимофей, чаще с детьми. Светлана слушала, как там носятся дети:
— Папа, смотри, я танк, — доносился мальчишеский голос.
— А я принцесса на танке, — вторил ему девчоночий смех.
Светлана Петровна, лежа на диване, стискивала зубы.
- Танки, — думала она. — Оккупанты, на моей территории маневры устраивают».
Потом начиналась возня, сборы, голос жены Тимофея, молоденькой, Натальи:
— Сашенька, рубашечку чистую не марая. Машенька, не дерись за Сашину машинку, у тебя своя кукла есть.
И голос Тимофея, спокойный, улыбчивый:
— Давайте, орлы, быстрее, а то мы на качелях покачаться не успеем, мама нас спать поведет.
И вся эта кутерьма выплескивалась в коридор, а затем и в подъезд. Светлана Петровна, если попадалась им навстречу, проходила, выпрямившись, как монумент, глядя строго перед собой, словно шла не семья, а пустое место, досадная помеха на пути.
Однажды на выходе из подъезда она столкнулась с ними втроём: Тимофей и его карапузы, лет пяти.
— Здравствуйте, Светлана Петровна, — вежливо кивнул Тимофей.
Дети, наученные, видимо, тоже подняли на неё глаза. Мальчик, Сашка, с круглыми, любопытными щеками, вдруг спросил:
— Папа, а это та тётя, которая живёт одна в двух комнатах?
Тимофей слегка смутился, но девочка, Машенька, уже тянула его за рукав:
— Она не одинокая, у неё есть три комода, папа говорил.
Светлана Петровна вышла из лифта, не сказав ни слова, чувствуя, как у неё горят уши. «Одинокая тётя с тремя комодами!» Вот как они её обсуждают у себя, вот что он про неё детям рассказывает. Обида, злоба и какая-то щемящая, абсолютно не нужная ей тоска смешались в один клубок.