Жила себе супружеская пара. И жили они как кошка с собакой, точнее, как лев в клетке с очень боевой и принципиальной хозяйкой этого самого зверинца. Звали хозяйку, то есть жену, Светлана Петровна. Ну а льва, то есть мужа, звали Тимофей.
И было у них три комнаты в четырехкомнатной квартире, между прочим. Не какая-нибудь клетушка, а полное комфортабельное жилье. Но комфорт штука тонкая, его не только мебелью создают, но и человеческими взаимоотношениями. А вот с взаимоотношениями у них вышла полная ерунда.
Светлана Петровна была дама с характером. Нет, вы не подумайте, не с дурным характером. Она сама так не считала. Она считала, что у неё — твёрдая жизненная позиция. А позиция эта заключалась в том, что Тимофей, её законный супруг, существо, в общем-то, бесхребетное, безвольное и ни к какому делу, кроме как сидеть на своём стуле и не мешать, непригодное. Она же, Светлана Петровна, была мотором, динамо-машиной и главным распорядителем благ в этом самом семейном очаге.
А очаг их дымил частенько от горячих семейных разговоров.
— Ты где так поздно ходил? — начинала обычно Светлана Петровна с артиллерийской подготовки, едва Тимофей переступал порог.
— На работе, Света, — робко отзывался Тимофей, пытаясь снять кроссовки.
— На работе, — фыркала она. — У всех мужья как мужья — то одно принесут, то другое организуют, а мой — «на работе». Сидит, как пень, зарплату получает и думает, что герой. А кто у нас дома краны чинит? Я! Кто с начальником ЖЭКа договаривается о счётчиках? Я! Ты хотя бы мне цветов разок принёс, для красоты интерьера.
— Так ты же говорила, что у тебя на цветы аллергия, — осторожно замечал Тимофей.
— А, так ты ещё и вредитель, — взвинчивалась Светлана Петровна. — Аллергию у меня вызвать хочешь никчемными цветочками. Деловой какой, а на деле — тряпка!
И пошло, и поехало. Припоминала всё: и тещу не вовремя поздравил, и на диване лежит не так, и зарабатывает «какой-то смех». Тимофей сначала пробовал оправдываться тихо, потом отмалчивался, глядя в пол, а потом, когда голос Светланы Петровны достигал крещендо, похожего на сирену воздушной тревоги, он просто шёл в подъезд. Соседи шептались:
- Опять выгнала.
«Выгнала» — это громко сказано. Она его не выгоняла, просто создавала такие условия идеологической и шумовой обработки, что живое существо, в данном случае Тимофей, по законам самосохранения, стремилось покинуть зону бедствия. И он покидал, смиренно садился на лестничной площадке на прихваченную подушку и сидел там в потемках глядя на горящую лампочку.
А Светлана Петровна, оставшись победительницей на поле боя, ходила по завоёванным квадратным метрам. Она подходила к окну, отодвигала занавеску и смотрела в чёрный квадрат двора, где горел одинокий фонарь:
- Вот, — думала она, глотая слёзы обиды за свою несложившуюся жизнь. — Вот он где, мой-то «кормилец», на холодных ступеньках. Потому что не на что ему в гостиницу сходить, денег нет. Ну и что что я всю зарплату до копеечки забрала, мог бы и подработать. Негодный он человек, пусть знает, где его место. Не в тёплой постели, а там, где ему и положено, а у порога, как дворняга.
И ей становилось немного легче от сознания своей правоты. Она была хозяйкой в части квартиры, хозяйкой ситуации, хозяйкой этой самой жизни, которая всё никак не хотела складываться в красивую картинку из журнала. А виноват в этом, конечно, он. Тимофей. Потому что, если бы он был другим — сильным, решительным, богатым — она бы была другой: ласковой, мягкой, уступчивой. Разве нет? Конечно, да! Это он своим видом тюленьим, своей покорностью вынуждал её превращаться в фурию. Он доводил!
И, тяжело вздохнув, она шла спать одна в спальню, оставив дверь в прихожую незапертой, на всякий случай. Вдруг он всё-таки осознает свою вину, постучится, будет просить прощения? Она, конечно, простит. Не сразу, но простит, потому что она — добрая, просто её не понимают.
А Тимофей так и сидел на ступеньках, кутаясь в пиджак, и слушал, как в их квартире стихают последние шаги, щёлкнет выключатель, и окно их спальни погружается в темноту. Он смотрел на свою подушку и думал о чём-то своём. О чём — этого Светлана Петровна никогда не знала и знать не хотела. Главное было то, что он там, а она здесь, дома, в комнатах, которые она считала исключительно своими.
Ну, и развелись они, конечно. Долго это дело тянулось, с взаимными претензиями и дележом кастрюль. Но самое главное — квадратные метры они не поделили. Как были три комнаты, так и остались. Только теперь это были не семейные апартаменты, а, можно сказать, две независимые и суверенные республики на одной жилплощади. С жестким пограничным контролем и взаимным недоверием.
Республика Светланы Петровны занимала две трети территории. Республика же Тимофея Ивановича ютилась в одной комнате, с правом ограниченного прохода к объекту стратегического значения — кухне и ванной. Конституция этого нового мира была проста: не разговаривать, не пересекаться без нужды и делать вид, что друг друга не существует.
И настала тишина, аж в ушах звенело. Прерывалась она только бытовыми звуками, которые каждая сторона тут же расшифровывала с подозрительностью сыщика.
Вот скрипнула дверь у Тимофея. Светлана Петровна, прильнув к своей замочной скважине (для контроля обстановки), тут же делала вывод:
- Пошёл в туалет. Значит, почки здоровые. Чтоб ему…
Вот на кухне включилась вода. Светлана Петровна, прислушиваясь, мысленно комментировала:
- Моет чашку, одну. Или, может, гостей ждёт? Некуда ему гостей звать, в той комнатушке.
А ожидала она, надо сказать, многого. Развёлся человек, живёт, как бобыль. Ну, ясное дело, должен был начаться классический упадок. Должен был пустить бороду, ходить в заношенной майке, питаться всухомятку и, в конце концов, запить. Этого-то она и ждала, злорадно, с холодным, выжидательным интересом.
- Скоро, — думала она, вытирая пыль со шкафа и комода, — скоро он постучится. Стоять будет, опустившийся, небритый, и голосом дрожащим попросит: «Света, дай поесть чего…». А я ему тогда… О, тогда я ему скажу.
И она репетировала в уме эту речь: длинную, справедливую, убийственную.
Но странное дело, Тимофей Иванович не только не опускался, а, можно сказать, начал подниматься. И это стало для Светланы Петровны первым серьёзным ударом в этой холодной войне.
Во-первых, он стал мыться, принимать душ подолгу. И вода горячая, заметьте, лилась. А ведь она экономила!
—Что ты моешься по часу, как аристократ?
Тимофей Иванович, уже чистый, в свежей рубашке, только посмотрел на неё спокойно, даже вежливо.
— Гигиена, Светлана Петровна, — ответил он ровным голосом. — Ничего личного, санитарные нормы.
И прошёл в свою комнату, пахнущий не перегаром, а каким-то простым, мужским одеколоном.
Это было оскорбительно.
Но главный удар ждал её на кухне. В дни, отведённые Тимофею по графику пользования, там начиналось что-то невообразимое. Не грохот кастрюль одинокого пьющего мужчины, а размеренные, уверенные звуки. Поскрёбывание ножа по картофелине. Аккуратное шипение лука на сковороде. А потом… потом запахи.
Запахи были настоящей диверсией против Светланы Петровны. Это не был запах доширака или селёдки. Это был аромат нормальной, домашней, даже, можно сказать, заботливой еды. Луковый супчик. Курочка, тушёная с картошкой и лавровым листом. Гречневая каша с маслом.
Светлана Петровна, привыкшая в гневе своём питаться бутербродами с колбасой или яичницей, сидела у себя и не могла сосредоточиться. Этот запах проникал сквозь все щели, он был настырным и живым. Он напоминал о чём-то давно забытом — не о любви, нет, а просто о нормальном, спокойном, сытом уюте.
Она даже подумывала выйти, как бы невзначай и сказать что-нибудь язвительное. Например:
- О, пир горой! На всю зарплату, поди?
Но что-то ее останавливало.
Он сидел на кухне за столом, и читал книгу. Не газету, а именно книгу, в твёрдом переплёте, что-то готовил и уходил к себе, оставляя на кухне идеальный порядок: чистую плиту, вымытую сковороду, протёртый стол.
Светлана Петровна проверяла и, побледнев от негодования, возвращалась к себе. Её планы рушились. Вместо ожидаемого разваливающегося ничтожества перед ней был самостоятельный, чистый и, самое противное, сытый человек. Он не просил, не унижался, не пил. Он жил и жил хорошо!
В её душе злорадство стало потихоньку замещаться чем-то холодным и липким, похожим на страх, что он и без неё прекрасно обходится. Более того — что ему лучше без неё. Это было самое страшное оскорбление из всех возможных. Значит, всё, что было раньше: её крики, претензии, «воспитание», было не нужно. Более того, оно ему мешало.
Была среда, день Тимофея Ивановича на кухне. И надо сказать, он подходил к этому делу не как дилетант-одиночка, а с настоящей подготовкой.
Светлана Петровна, со своей стороны, тоже готовилась. Она решила провести, так сказать, визуальную разведку. Не выходить, нет, а просто пройти в коридор по делу – будто к шкафу за бельём, – да так, чтобы одним глазом, краешком, заглянуть на территорию противника. Ей нужно было убедиться в том, что его благополучие – мираж, показуха, фасад, за которым скрывается неряшливое отчаяние.
Но то, что она увидела, повергло её в тихий, бессильный ужас.
Тимофей Иванович стоял у плиты, рукава были закатаны ровно по локоть. Перед ним на столе лежали продукты, выстроенные, как солдаты на параде: шесть ровных картофелин, луковица, головка чеснока и аккуратно разобранная на аккуратные кусочки курочка – не жилистая обрезь, а именно сочная, с хорошей кожицей часть.