Кукушки. Глава 83.
От неожиданной встречи Манефа осела прямо на заросшую травой дорогу. Вот уж точно кого она не ожидала увидеть так это Парфения, брата мужа, сбежавшего из отчего дома несколько лет назад.
-Ты ли это Парфеша? –спросила она мужчину, который весьма отдаленно напоминал сейчас того Парфения, которого она помнила. Был он худ и жалок, старое рубище оголило шею, покрытую синяками, язвами были покрыты босые ноги путника, а руки еле держали в руках посох, изготовленной из какой-то ветки и совершенно не удерживающий изможденное тело на ногах.
Он не шёл, плёлся еле-еле переставляя ноги, порою не видя даже куда идёт. Накануне его сильно подрали собаки в деревне, через которую он шёл, укусы их воспалились, кровоточили и были облеплены мухами. От тела Парфения шёл запах нечистот, в грязных волосах запуталась сухая трава, кривоватая, несмелая улыбка, косила лицо на одну сторону.
-Вот и свиделись мы с тобой, Манефа –глухо сказал он, пытаясь кашлем прочистить горло, -не думал я, что вот так вот мы с тобой встретимся,-добавил он голосом, который она помнила.
-Что же с тобой случилося сердешный, как же жизнь-то тебя поломала! –жалостливая, как все бабы, она, тут же забыв про свои больные ноги подхватилась с земли и подхватила странника под руку, не давая тому упасть.
-Укатали Сивку крутые горки, да ты обопрись, обопрись об меня, милай, не тушуйся, до Кокушек рукой подать, как-нибудь добредём, -ободрила она своего деверя.
-Живы ли тятя и матушка? –спросил он, делая вместе с ней шаг вперёд.
-Живы покуда, да на ладан дышат оба, -ответила ему Манефа, стараясь подладиться к его ходу.
-Вы с Леонидом как? Небось детишек нарожали?
-Нарожали, не без этого.
-А ты почто одна в поле? Где Леонид? Где лошадь ваша?
-А вот дойдём до избы нашей так там всё и узнаешь, -ответила ему Манефа, не желая отвечать на его вопросы.
Акилина глаз не сводила с улицы, тетка Манефа вот-вот должна была вернуться с поля, а её всё не было и не было. Стыдно признаться девочке, но больше ждала она не её, а еды, что та должна была принести с собой. Невелика она, хлеб да молоко, но голодным ртам такая еда заместо мёда. Выползли на завалинку и Семён с Фешей и все ребятишки при них. Первой Манефу Акилина приметила рванула навстречу радостно, но тут же встала как вкопанная, пусты руки тётки, да и рядом с ней идёт и вовсе незнакомый человек.
-Тётя Манефа, а кто это с тобой? –не утерпела, спросила егоза.
-До избы дойдём и узнаешь, -пообещала та, -ты лучше помоги человеку дойти, подхвати его под другую руку –попросила она. Медленно, втроём они пошагали к избе.
К старости Феша стала плохо слышать, но вот зрение сохранила и когда она увидела их, то узнала сына мгновенно. Она медленно, словно не веря, встала с завалинки, пытаясь культяпкой нащупать под старым сарафаном нательный крест.
-Что, Феша, что? –начал громко и суетливо спрашивать подслеповатый Семён, не понимая, что так взволновало его жену, - Манефа пришла? Ах, ты ж, Боже мой, отчего молчишь? Ась? Не слышишь меня? Вопросы сыпались из него, как зерно из худого мешка пока Феша не взяла его за голову своими культяпками и не повернула её к подошедшим. Молча стояли два старика, глядя на то, как еле шевеля ногами подходит к ним пропавший сын. Тихо вокруг, замерли в испуге ребятишки, вытирает слезы с лица заскорузлой рукой Манефа. Опустился на колени перед ними Парфений, прижался головою к материнским коленям.
-Простите меня, Христа ради, помирать к вам пришёл, -тихо сказал он. Какое материнское сердце выдержит такое, подняла сына с колен Феша, осыпала поцелуями любимое лицо. Отвернулся от них Семён, плачет, сердится на себя за эту слабость, но ничего с собой поделать не может. Плачь, Семён Ксенофонтович радость-то у тебя какая сегодня, блудный сын вернулся! Как поутихли первые страсти, так Парфений и вопросы начал задавать.
Отчего родители его не в отчем доме живут и отчего в таком бедственном положении находятся, но тут уж Феша всё взяла в свои руки, послала внуков за водою и велела костер запалить, чтобы нагреть воды, заставила Семёна достать свои травы, чтобы облегчить боль сына, послала Акилину забрать дневной заработок Манефы. А тут и Степан, пасший общинный скот объявился, да не с пустыми руками. Отелилась нынче одна корова прямо в пастушне, он теленочка сберег, обиходил, и за это хозяева дали ему молозива и хлеба. Поднялась суета у Нохриных, кто что делает и тащит. Гостя в большой лохани прямо у колодца до скрипа намыли, раны перевязали, одежду, хоть старенькую, но чистую дали. Там и паужна подоспела, скромная, но сытная. Ребятишки, налопавшись мигом спать убежали, а вот взрослые разговоры вели на свежем воздухе, в основном расспрашивали Парфения о его жизни. Как ушёл он из дома, так и не получилось у него ничего. Облапошили его лихие люди, ободрали как липку, да и попал он по их навету на каторгу, свинцово-серебряный рудник. Как там выжил сам не знает.
Ночами всё о Кокушках мечтал, представлял, как матушка туес с молоком парным несёт или как хлеб из печи достает. А ещё снился ему лес и тройки коней, мчавшиеся по зимним улицам. Всё мечтал, как вернется домой и снова почувствует запах родного дома. Когда срок вышел, он ещё чутка задержался при руднике, решался, а после отправился в путь.
Долгим было это возвращение, мучительным, шёл он пешком и молился о том, чтобы застать родителей живыми и испросить у них прощения за свой проступок. Велись разговоры, лились слёзы, давно заснули Кокушки, крутится на новенькой кровати Тимофей. Снятся ему нехорошие сны, а может спать не дают пироги, которые умял он перед сном?
Не спит и Емилия, хоть и прошла она сегодня не одну версту. Гудят ноги от усталости, твердая земля давит на ребра. Прилегла под кустом, отдохнуть, да не спится никак. Вот уж много дней она в дороге, как вышла из Тюмени пешком, так и идёт. Деревни старается стороной обходить, сухарик, прихваченный из дома Милкеевых съест и довольно, а воды кругом полно.
На телеге всё же быстрее, да только кто возьмёт её с собою за просто так, а монеты, что дал ей отец бережёт, ну как в Тобольске пригодятся? Письма письмами, а золотишко оно всегда вернее. Нет, не уснуть Емилии, мошка заела, облепила тело, словно вторая кожа, пошевелиться нельзя. Спас бы сейчас дым от костра, но опасно, не известно кто на огонек заглянуть может, а так хоть и не заметят. Чуть светлее стало, сразу поднялась, нечего залёживаться, когда впереди ещё столько верст. Сняла платок, гребешком причесала всё ещё густые и красивые волосы и потуже затянула концы. Пора выдвигаться, по утреннему холодку и идётся легче.
Много дней понадобилось Парфению, чтобы залечить все свои раны и восстановить силы. С ног сбилась Манефа пытаясь прокормить всех, снова с протянутой рукой пошли ребятишки Нохриных по деревне. Катит лето к осени, в лесу ягоды, грибы, коренья разные, есть чем поживиться, всё же легче стало, тут и Парфений потихоньку к работе приобщаться стал, то тут то там подсобит, старается.
А на днях и вовсе забрал ребятишек да в лес увёл диких пчел искать. Не забыл ремесло –то своё бортническое, по отдельным приметам сумел не только отыскать, но и добыть медка. Как не хотелось полакомиться, но всё до капли продали, зима не за горами, пора делать запасы. Медленными шажочками, не без помощи Парфения, начали они выбираться из безнадеги, не кляня свою судьбу и веря в то, что с Божьей помощью вернутся в Кокушки Емилия, Егор и Леонид.
Зарядившие осенние дожди превратили дороги в кашу, а одежду на Емилии в мокрые тряпки, под которыми она сильно мерзла. Ночевать под кустом более не представлялось возможным, и она исхитрялась устроиться на ночлег в чужих сараях.
Всегда был риск быть пойманной, но их крыши и стены хоть как-то защищали от пронизывающего ветра и дождя. Одежда за ночь не успевала просохнуть, но она спешила всё дальше и дальше не давая себе ни малейшей поблажки. От того и свалилась в очередном сарае от нестерпимого жара и кашля, разрывающего её грудь. Всю ночь она металась от боли и жара на земляном полу и к утру забылась тяжелым сном. Очнулась от шёпота, доносившегося из-за телеги, стоявшей у двери.
-Пойди, глянь, как там она? –шептал детский голосок другому.
-Сама иди глянь! Ишь какая хитрая, а если она кикимора и в болото меня утащит? –возражал другой голос.
-Сам ты кикимора! А я посмотрю! –на Емилию смотрели испуганные глазенки таращившейся на неё девчушки.
-А матушка говорит, что на земле лежать нельзя, грудница прихватит,- сказала ей малышка, прячась за пустую кадушку.
-Верно говорит, матушку нужно слушать! –ласково ответила ей Емилии прислушиваясь к себе. Тело ныло и болело, горло саднило и надрывный кашель никуда не делся.
-А я вот расскажу тяте, что ты здесь прячешься, кикимора, он живо тебя за волосья отсюда вытащит, -пригрозил ей братишка девчушки, так и оставшийся за телегой.
-Ты, Лавруша,, как есть дурак, -обратилась к нему девочка. –разве не видишь, что она грудницу подхватила? А всё потому что на земле лежала! Ты подожди, не уходи, -попросила она Емилию, я сейчас, - сказала она и выпорхнула из сарая, оставив Емилию под наблюдением брата. Через несколько минут она вернулась, ведя за собой небольшого росточка пожилую женщину с милыми ямочками на щеках. Россыпь морщинок у её глаз сами за себя говорили за возраст и подтверждали, что привыкла она улыбаться.
-Бабусенька, посмотри кого мы в сарае нашли! –возбужденно тараторила девочка, показывая на Емилию. Та, увидев незваную гостью было нахмурилась, но Емилия в эту же минуту зашлась в удушающем кашле, который заставил женщину остановиться и внимательно её рассмотреть.
-Вот вернется ваш тятя к вечеру и достанется вам на орехи! –пригрозила она детям, -разве ж можно такими беспечными быть!
-Бабуля, она хорошая! – сказала ей девочка, умоляюще глядя на женщину.
-А тебе откуда знать? –спросила она.
-А ты погляди! –девчушка показала на образок, выпавший из рубахи на грудь Емилии, когда та билась от боли на полу. В полумраке сарая он странно светился, словно сама рука Бога прикоснулась к нему. Женщина охнула от изумления и спешно перекрестилась.
-Как зовут тебя милая? –ласково обратилась она к Емилии –откуда ты и как очутилась в наших краях? Но ответить ей она не успела, сознание покинуло её тело и Емилия снова провалилась в беспамятство. Очнулась она быстро, на телеге, стоявшей здесь же, в сарае. Укрыта старым полушубком и под головой что-то мягкое лежит.
-Не обессудь милая, не можем мы тебя в избу пригласить, суров наш хозяин чужих не любит, -пояснила ей хозяйка, -они с дочерью моею по гостям подались, а меня с детишками на хозяйстве оставили, -пояснила она.
-На-ко, теплого молочка тебе с мёдом да взвар прими, он кашель успокоит, -предложила она.
-Чувствую солодку здесь, -сказала Емилия, выпив глоток взвара, -а ещё мать- и- мачеха имеется и чабрец.
-Ромашку добавила чутка, -уточнила хозяйка, -а ты, как я погляжу понимаешь в травах? –спросила она.
-Немножко, -призналась Емилия, -тятя научил.
-Что он тебя да одну в путь-дорогу отправил, али нет его в живых? -поинтересовалась собеседница.
-Не знаю жив ли, давно я в дороге, а иду я в Тобольск по важному делу.
-Как же ты дойдёшь милая, ты ж больная насквозь?
-Идти не смогу, поползу, -Емилия отхлебнула взвара, -благодарствую за то, что помогли мне, только нельзя мне задерживаться идти нужно, -сказала она.
-Нужно так нужно, -согласилась с ней хозяйка, -я удерживать не стану, только вот одёжа твоя прохудилась совсем дозволь тебе предложить кое –что? Давно в сундуках лежит, словно своего часа ждало, а вот и пригодилось. Софьюшка, -позвала она внучку, находившуюся тут же и во все глаза рассматривающую Емилию, -позови-ка Лавра, да помогите мне в избе.
-Я ведь не знаю кого и благодарить, -сказала им вслед Емилия.
-Дарья я, так и зови, -ответила хозяйка, выходя из сарая. Что заставило помочь её этой странной гостье, выглядевшей нищенкой? Никто не знает. Но уходила Емилия из их дома в сухой, чистотой одежде, больная, но снабженная в дорогу доброй Дарьей травами и едой.