Кукушки. Глава 82
Стояла глубокая ночь, но Манефа не спала. С факелом в руках обходила она своё подворье. С тех пор, как положил глаз Тимофей на их пасеку покой ушёл из её сердца. Конечно стояли за её спиной родственники с её стороны, которые ежели чего и на место могли поставить зарвавшегося мужика, но боялась она его паскудного характера и его возможности навредить пасеке. От того и дежурила ночами, опасаясь каждого шороха. Вот и сейчас замерла в испуге, услышав странное сопение за спиной.
-Кто здесь? –выкрикнула она, повернувшись назад, шёпотом, потому что голос от страха перестал ей повиноваться и тут же выдохнула от облегчения, увидев перед собой сына.
-Что ж ты не спишь, Стёпушка, ночь на дворе? –спросила она мальчика, переступавшего босыми ногами.
-А я, матушка, с тобою караулить стану, не бабское это дело по темноте шляться, тятя вернётся, по головке не погладит за это, -серьезно ответил мальчик, забирая из рук матери факел, -разве может мужик позволить бабе за него решать? –добавил он.
-Эх, ты, мужичонка мой, славный, ступай-ка в избу, неча ноги морозить по росе, завтрева соплями весь обвесишься, ещё лечить тебя придётся. Тихо вроде, кругом. Сейчас ещё один кружочек по пасеке дам и тоже спать пойду, чему быть –тому не миновать, Тимофей ежели чего задумал не отступит в раз, но и я не лыком шита, завтра к общинникам пойду, пусть защиту дают от лихоимца!
-Матушка, а тятя вернется ишо? –спросил её сын, прижавшись по детской своей привычке к животу матери.
-Молиться будем сильнее прежнего, сыночек, Бог не оставит нас в беде –ответила она, гладя его по отросшим волосам, -а теперича ступай в избу, ступай, ступай, кому говорю! –приказала она. подталкивая сына в сторону дома. Помощник вырос. Под руководством Семёна уже многое умел он делать по хозяйству, принимал потихоньку и скорняжное дело. Манефа посмотрела вслед убегающему сыну и тяжело вздохнув продолжила обход.
Тяжёлое времена настали для Нохриных, всякий обидеть норовит, нет у семьи защитника. Семён еле-еле ноги таскает, того и гляди представится, а из Степана какой защитник, плюнуть только и растереть. Вот и хороший участок земли, что испокон веков в общине за семьёй числился уже у Тимофея, а им и солончака, оказывается, много.
-Почто заобижаете нас? –криком кричит Манефа на общем сельском сходе, да только опускают люди глаза, когда встречаются с нею взглядом, у кого монеты, у того и власть. Даже родственники её против Тимофея и слова сказать не могут. Как поссориться с тем, у кого вожжи в руках и погоняет он Кокушки как ему вздумается?
Вольготно чувствует себя Тимофей, не осталось боле свидетелей его грязного дела, в сыром лесу догнивают косточки его помощников тех самых, что украли табун. Ничего уже не скажут они, не расскажут правды, а стало быть и нечего опасаться ему. Поднялся, поднялся, Тимофей Саввович, загордился, сынов своих отдал в трехклассное сельское училище, чтобы изучали они арифметику, чтение, русский язык да закон Божий.
-Помни мою доброту, Тимолай, - говорил он сыну, -учись хорошенько, чтобы тятино богатство приумножить. Лапотники так и будут жить в худых избах, а ты в сапогах ходить станешь, попомни моё слово! Жизнь и впрямь словно улыбалась ему, мельницы приносили славный доход, кроме этого открыл он в Кокушках лавку и скупал задёшево у местных мастеровых людей их изделия, чтобы с выгодой продавать их на ярмарках. Одно ело его как ржа, боялся он в глубине души своей, что вскроются нечистые делишки его, оттого мечтал, чтобы сгинули все Нохрины с лица земли, да и не тревожили больше душу его.
Пасеку у них он всё же отнял, ровно, как и избу, переселив семейство Нохриных в старую, доживавшую век избу на краю деревни. Стояла она голая, без заборов и амбаров заросшая репьем да крапивой. Гнилое крыльцо норовило каждой раз провалиться под ногой, а крыша заросла травой. Печь в избе топилась по-черному, а земляной пол был изрыт мышами.
Акилина ходила от избы к избе с протянутой рукой. Подавали неохотно, у самих дом –полная коробочка, собственных детей, как горошин в стручке. Кто куском хлеба одарит, а кто и крупы какой в мешочке подаст. Манефа с утра на чужих полях ломается, Степан скот пасёт, Семён и Феша за мальцами приглядывают, хоть и усомниться в том можно, неизвестно кто за кем ещё смотрит, стары они очень, беспомощны.
Бредёт девочка по деревенской улице, босыми ногами пыль загребает, а вот и дом Тимофея Саввовича. Дед Семён строго-настрого наказал обходить его стороной, но в котомке за её плечами было так мало еды, что девочка решилась и взялась за железное кольцо на воротах. Богато живут здешние хозяева, улыбается изба резными наличниками, светятся ступеньки новенького крыльца, крутится на крыше кованный петушок, показывая всем откуда ветер дует. А вот и хозяйский сын на крыльцо вышел, хмурится сердито при виде нищенки.
-Чего надобно? – грубо спросил Тимолай, разглядывая старый и замызганный сарафан девочки и серый от грязи и пыли платок на её голове.
-Мне бы хлебца чуток, за Христа ради, -робко прошептала та в ответ, с завистью разглядывая белую, расшитую узорами рубаху на нём и пряник, что он с аппетитом жевал.
-Нищим не подаём, -ответил ей мальчик, собираясь уходить.
-Хучь кусочек какой, -жалобно сказала девочка, -для младенчика нашего. –попросила она.
Тимолай остановился, о чём –то подумал и кивнув гостье головой, мол жди, ушёл в избу. Через несколько минут он вышел и бросил на землю сухарь, упавший в дворовую пыль.
-Бедному Кузеньке бедная и песенка, -презрительно сказал он и ушел обратно в избу, не видя, как бережно подняла и обдула от пыли хлеб девочка. Положив его в котомку, она вышла со двора и вновь побрела по улице, пытаясь выбросить из головы самодовольного Тимолая, жующего пряник.
Манефа далеко отстала от своих сотоварок, работающих вместе с ней в поле. Усталые ноги отказывались шагать, руки гудели от бесконечных взмахов, рассыпающих зерно. Сильные ветра быстро выдули из земли всю влагу и кокушенцы старались побыстрее отсеяться.
Как не старалась она, но вспахать и засеять собственное поле у них нынче не получилось. Всё кануло в лету и достаток и всё, чем они владели. Люди и то отвернулись, словно боялись, что их беда заразна и спешно сворачивали все разговоры, которые заводила с ними Манефа.
Она руками помассировала ноги, хочешь – не хочешь, а шагать надо, дети и старики ждут её возвращения словно она в силах что-либо изменить. По пути ещё надо зайти к нынешнему хозяину, забрать свой дневной заработок, который он выдавал продуктами, будет сегодня чем всех накормить. Женщина с трудом поднялась с травы, глянула на солнце, медленно опускающееся за горизонт.
Там, где оно садилось кто-то шёл ей навстречу по дороге. Силуэт человека расплывался в её глазах, и она терпеливо ждала, когда он дойдёт до неё, полагая что-то кто-то из кокушенцев также, как и она возвращается с поля. Подошедший мужчина с испещренными морщинами лицом на первый взгляд был ей незнаком, но, когда он подал голос, приветствуя её она вскрикнула от удивления и пошатнулась от неожиданности на усталых своих ногах.
Вот уже несколько недель Емилия жила в доме секретаря, а всё никак не решалась завести с ним разговор о своём брате и муже. Был хозяин дома молчалив и неприветлив, в доме почти не появлялся, полностью посвятив себя работе. Она же крутилась по хозяйству, присматривая попутно за детьми, которые встретили её более чем благосклонно.
Заслужила она их доверие ласкою и добротой своей, оттого и вызвались они показать ей город и первым делом повели к реке, та давно освободилась ото льда и стала пригодна для судохождения. Много лет Тура, широкая, живая, не давала жителем города покоя, создавая трудности с переправой на другой берег. То заречная часть города была отрезана из-за ледяного покрова, то весной полноводная река выходила из берегов. Сотни пешеходов, телеги и экипажи перемещались вдоль ее берегов, а по воде двигались плоты, длинные
в два, три, четыре ряда толщиной, которые растягивались порой почти на версту и медленно-медленно двигались вниз по Туре. Сидят на них плотогоны, заунывными песнями сопровождают свой путь.
-А ведь можно и иначе всё здесь наладить, - сказал Игнат няне, задумчиво провожая взглядом плоты.
- Что наладить? – рассеяно переспросила Емилия, не спуская глаз с Ефрема, игравшего в салки с другими ребятишками на берегу.
- Сдаётся мне, что нужно через Туру наплывной мост изладить, -продолжил Игнат, который по наблюдениям няни был не по годам умён и сообразителен. Построить в устье Тюменки два плота да скрепить меж собою. Поставить на нём мужика, чтобы управлял килевым пером да течением и перевозить на плотах всё, что хочешь от одного берега к другому по полукругу, - сказал он.
-Килевое перо? –удивилась женщина, -я только куриное видала, да сорочье.
-А, тятя говорит, что у баб ум короток, вот смотри, -он начал с увлечением рисовать на песке что-то прутиком, сорванным с куста ивы, растущего на берегу.
-Такой самолёт может одновременно перевезти до десятка телег, да и людей тоже, -Игнат, что-то дорисовал и отбросил прут в сторону.
- Что-то я и вовсе тебя не понимаю, Игнатушка, самолёты какие-то ты вот лучше приведи мне Ефрема сюда, видишь, он уже в воде бразгается, -ответила ему Емилия, не понимая чём талдычит ей парень.
-А, чтобы пропустить баржи и плоты с лесом, его можно разводить и сводить обратно, -прокричал ей Игнат, убегая за братом.
-Только боюсь, что не очень удобным будет такой мост, -продолжил он, притащив за собой за руку Ефрема, -сама посуди, каково обозам будет, с крутого спуска к реке спустись, через реку переплавься и нате, пожалуйста опять новый подъём. Летом, предположим мужики на руках телеги снесут, вытащат за оглобли воз за возом, а зимой? А ежели гололёд? А если лошадь не опытная? Вот тут я ещё думать буду, -сказал он, давая брату подзатыльник, чтобы тот не вырывался.
-Ты сам до этого додумался? –Емилия была удивлена, Игнат оказался не простым мальчишкой, как говорится себе на уме, смекалистый.
-Тяте об этом рассказывал? –спросила она парня.
-Да ну дёрнул он плечом, разве ж ему дело до нас есть? Утром проснемся –его уже нет ночью спать ложимся- его всё ещё нет. Только по праздникам и видимся. Раньше хоть матушка нашими делами занималась, а теперь мы и вовсе никому не нужны, - с горечью сказал он.
-Что ты Игнат, разве ж можно так об отце? Да разве ж он для себя старается? Всё же для вас только, чтобы дом у вас был и еда, и одежда, -быстро заговорила Емилия, пытаясь убедить его, -а мост свой ты построишь, вот только подрастёшь ещё чутка и сразу начнёшь, это дело нужное, хорошее тятя тобой гордиться станет! А пока пошагали, ребятки, домой, пока бабушка ваша за нами розыск не выслала, да и работа у меня ещё есть так что зови братьев-то, да поживее! –приказала Емилия, высматривая остальных детей в толпе чужих.
Вечером, когда все они спали крепким сном она спустилась к Константину Андреевичу, который, мучаясь бессонницей коротал ночь в своей комнате. Она рассказала ему о задумке внука и попросила, чтобы тот, в случае чего, его поддержал.
-Надо же –восхитился тот выслушав её до конца, -сам сие придумал? –удивился он.
-А ведь действительно, мост через Туру нужон, да такой, чтоб не сносило его каждую весну водой, иначе не настроишься их. Ах, шельмец, до чего сообразительный малец! Надо бы с ним потолковать на досуге. А тебе что ж не спится милая? Скучаешь, небось по своим? Болит сердце-то? –спросил он Емилию.
-Ещё как болит, но надеюсь, что всё с ними в порядке, вот подзаработаю чуток и вернусь. –тихо ответила она, беря в руки знакомые инструменты, -а пока дозвольте вам помочь, приберу хоть тут немного, -ответила она.
-Хорошая ты, Емилия женщина, - сказал Константин Андреевич, -да только не задержишься ты у нас. Не сердись на старика, но вижу я, что рвется душа твоя прочь из этого дома. И уж коли дело какое у тебя к сыну моему есть, то не тяни, уедет он вскорости в Екатеринбург и когда вернется, неизвестно.
-Откуда вы знаете, что мне что-то от него надобно? –удивленно спросила женщина.
-И, милая, сколь годков прожито, жаль будет с тобою расставаться, привыкли мы к тебе, но у каждого своя дорога, так что шагай своею! А Луки не бойся, смело говори о своей надобности, благодарен он тебе за детишек своих. Они-то наперебой ему о тебе рассказывают, хвалят. Эх, не хотел я тебе помогать, где такую стряпуху как ты ещё найдёшь только вижу, как извелась ты вся от тревоги.
Слышишь? Лука возвращается. Иди, корми его поскорее да расспроси, что надобно тебе! –отправил он женщину навстречу хозяину. Тот выглядел усталым, но поел охотно и даже чутка улыбнулся прислуживающей ему Емилии. Та, подбодренная этой его улыбкой наконец-то решилась рассказать хозяину и о себе, и о том, что произошло в Кокушках.
Выслушав её Лука нахмурился, в миг стал сердитым, получается, что в няньках у них жена конокрада трудится, да ещё и из Кокушек. Хотел было что-то резкое сказать, но в дверях появился сонный Ефремка в ночной рубашке, захотевший пить. Увидев отца, он мигом взгромоздился к нему на колени и оттуда галчонком смотрел то на отца, то на няньку.
-Выясню на днях всё, -сказал Емилии Лука, вставая и передавая той ребенка, -а пока Ефрема спать уложи, -приказал он и вышел из комнаты.
Через два дня он сообщит ей о том, где находятся Леонид и Егор и даст женщине несколько рекомендательных писем, без которых в Тобольске и нечего было делать. Она уйдёт из дома тайно, пока все спали, поцеловав перед этих детей. Долгие проводы, лишние слёзы, убеждала она себя, спеша по просыпающимся городским улицам.