Рассказ «Право на выдох»
Утро в квартире Вадима и Натальи начиналось не с кофе, а с ощущения, что ты — старый, разбитый термос, который пытается согреть океан, но только безнадежно течет по швам. Наталья стояла у плиты, прижимая плечом телефон. На той стороне двухлетняя дочка Танюшка уже успела совершить утренний заплыв в миске с кошачьим кормом и теперь требовала продолжения банкета.
Наталья смотрела, как на сковородке медленно чернеет край яичницы. Запах гари был единственным ярким впечатлением за последние сутки. Она не спала. Точнее, она находилась в состоянии «полураспада»: когда ты слышишь каждый вздох ребенка, каждый скрип лифта в подъезде и отчетливо понимаешь — сил не осталось даже на то, чтобы просто моргнуть.
Вадим вошел на кухню, благоухая свежестью и дорогим мылом. Он выглядел как рекламный проспект счастливой жизни: выглаженная сорочка, аккуратная щетина, взгляд, устремленный в светлое корпоративное будущее.
— Нат, а где мои ключи? — спросил он, даже не глядя на жену. Его голос был ровным и чистым, как лист бумаги, на котором Наталья уже три года пыталась написать хоть что-то, кроме списка продуктов.
— На тумбочке в прихожей, Вадим... под счетами, — Наталья наконец-то отлепила телефон от уха и выключила газ.
— Не нашел. Ты их вечно куда-то перекладываешь. Ты вообще сегодня планируешь... ну, в чувство прийти? — Вадим поморщился, глядя на ее халат, на котором красовалось свежее пятно от детского пюре. — Сегодня Марина заедет, забыла? Она обещала помочь тебе «разобраться в себе». А то ты совсем в анабиоз впала.
Наталья промолчала. Внутри у нее было столько «анабиоза», что его хватило бы на заморозку целого мамонта. Она просто смотрела, как Вадим уверенным движением достает из холодильника йогурт, съедает его за три секунды и оставляет пустую баночку прямо на столе.
Через час пришла Марина. Родная сестра Натальи была из тех женщин, которые успевают все: делать карьеру, качать пресс и постить в соцсетях завтраки, которые жалко есть. Она впорхнула в квартиру, как тропическая птица в заброшенный сарай.
— Натуль, ну ты чего? — Марина брезгливо отодвинула ногой валяющийся в коридоре резиновый мячик. — Вадим говорит, ты совсем раскисла. Нельзя так. Женщина должна быть ресурсом, понимаешь? Светом!
Наталья смотрела на сестру и чувствовала, как под кожей разливается странный холод. Ей хотелось сказать, что ее «ресурс» вчера закончился где-то между третьим подгузником и попыткой отмыть кашу с потолка, но она только кивнула.
— Давай, ставь чайник. Мы сейчас с Вадимом обсудим, как тебя реанимировать. Он, кстати, очень переживает. Говорит, дом стал похож на зал ожидания вокзала — неуютно и все время кто-то плачет.
Вадим, который уже «ушел на работу», на самом деле задержался в дверях, переговариваясь с Мариной. Они стояли в прихожей, думая, что Наталья на кухне и за шумом воды ничего не слышит.
— Слушай, Марин, я не знаю, что с ней делать, — голос Вадима стал тихим, доверительным. — Она как тень. Другие справляются как-то: и дети, и быт, и мужья довольны. У нашего начальника отдела жена троих тянет и еще на йогу ходит. А Наташа... она просто перестала стараться. Раньше хоть улыбалась, а сейчас — как пыльный мешок в углу.
Наталья замерла. Рука с зажатой в ней грязной губкой медленно опустилась в раковину. Вода перелилась через край чашки, обжигая пальцы, но она не отдернула руку.
— Она просто ленится, Вадик, — сочувственно отозвалась сестра. — Избаловали вы ее. Распустилась она у тебя на домашних харчах. Другие вон в поле рожали и через час за плуг вставали, а тут — депрессия у нее...
Наталья медленно выключила кран. Тишина в квартире стала такой густой, что ее, казалось, можно было резать ножом. Она подошла к зеркалу в ванной и впервые за долгое время посмотрела себе в глаза. Там не было ни слез, ни ярости. Только глубокая, бездонная серая пустота.
Вадим за дверью продолжал что-то нашептывать Марине, они негромко смеялись. Наталья поняла: «другие» — это не люди. Это какой-то мифический легион роботов, которыми муж и сестра ее постоянно хлестали по лицу. А она... она просто человек. Который только что окончательно погас.
***
Наталья стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодному зеркалу. Она чувствовала себя старым, иссохшим деревом, которое продолжают подпиливать с двух сторон, приговаривая:
— Ну что же ты не зеленеешь, дорогая? Где твои почки? Где твоя радостная листва?
Из кухни доносился звон посуды — Марина хозяйничала там с таким энтузиазмом, будто захватывала вражескую территорию.
— Вадик, ну серьезно, — звенел голос сестры. — Ты посмотри на нее. Халат в пятнах, волосы в пучке. Я вот в спортзал хожу три раза в неделю, проект сдала, и у меня дома — как в операционной, стерильно. А Наталья... она просто выбрала позицию жертвы. Ей так удобно.
— Я все понимаю, Марин, — отозвался Вадим. Слышно было, как он с аппетитом хрустит яблоком. Тем самым, которое Наталья вчера полчаса выбирала в магазине, стараясь найти самое красное, «как Вадим любит». — Я ей говорю: сходи в парикмахерскую, займись собой. Другие справляются. У Кольки жена через месяц после родов уже на работу вышла, выглядит — закачаешься. А Наташа на вопрос «как дела» только вздыхает. Тяжело мне, Марин. Домой идти не хочется.
Наталья закрыла глаза. Перед ними поплыли круги. Она вспомнила вчерашнюю ночь, когда Танюшка металась с температурой, и она, Наталья, качала ее до пяти утра, а потом в шесть уже чистила Вадиму туфли, потому что «самому некогда».
Она медленно оттолкнулась от стены и вошла на кухню. Ноги были ватными, словно она шла не по линолеуму, а по болоту, которое вот-вот затянет с концами.
— О, Натуся проснулась! — Марина лучезарно улыбнулась, не переставая помешивать суп в кастрюле. — Мы тут как раз обсуждаем твой «творческий кризис». Вадик говорит, ты даже на его юбилей в субботу идти не хочешь?
— У меня нет платья, Марин. И Танюшку не с кем оставить, — тихо сказала Наталья. Она села на край стула, чувствуя, как внутри что-то мелко дрожит.
— Платье — это отговорка, — Вадим отложил огрызок. — Ты просто ленишься его искать. А Танюшку Марина предлагала забрать на вечер. Но ты же у нас «супер-мать», никому ребенка не доверишь, а потом жалуешься, что устала. Знаешь, Наташ, я так больше не могу. Мне нужна женщина рядом, а не... — он неопределенно помахал рукой в воздухе, — не этот вечный укор в халате.
— Вадим, — Наталья подняла на него глаза. В них не было огня, только серая пыль. — Я за последние три года ни разу не спала больше четырех часов подряд. Я забыла вкус горячей еды, потому что всегда доедаю за дочкой ее остывшие каши. Ты хоть раз спросил, не болит ли у меня спина?
— Вот! Опять нытье! — Вадим вскочил со стула. — Другие справляются! Ты слышишь?! Другие успевают и на йогу, и губы красить! А ты только счета за коммуналку мне под нос суешь и на усталость жалуешься. Ты стала невыносимо скучной, Наташа. Пустой.
— Знаешь, Вадик, — вставила Марина, подливая ему чаю, — я думаю, ей просто нужно встряхнуться. Оставить ее одну на пару дней, пусть подумает над своим поведением. А мы с тобой на юбилей сходим, я тебя сопровожу, чтобы не один был. Как-никак, я твоя родственница, мне не стыдно будет за тебя.
Наталья смотрела на них двоих — на своего мужа и на свою сестру. Они выглядели как слаженная команда, которая только что единогласно проголосовала за ее списание в утиль. В этот момент она поняла: их не переделать. Это как пытаться объяснить вкус апельсина человеку, который привык жевать картон.
— Хорошо, — вдруг сказала Наталья. Ее голос прозвучал странно — сухо и четко, без привычного дрожания. — Идите.
Вадим и Марина переглянулись. В глазах Вадима мелькнуло торжество.
— Ну вот, можешь же быть разумной, когда захочешь! — он подошел и похлопал ее по плечу, как старого коня. — Давай, приведи тут все в порядок, а мы поедем, мне еще в офис надо заскочить.
Когда за ними захлопнулась дверь, Наталья не расплакалась. Она просто села на пол посреди кухни. Тишина обрушилась на нее, как бетонная плита. Она посмотрела на пустую баночку из-под йогурта, которую Вадим опять оставил на столе, и на пятно жира, которое Марина «случайно» посадила на чистую скатерть.
***
Наталья слушала, как затихает эхо шагов Вадима и Марины в подъезде. В квартире воцарилась такая тишина, что было слышно, как на кухне остывает чайник — с коротким, жалобным щелчком. Она медленно поднялась с пола. В коленях была такая слабость, будто она только что пробежала марафон по пересеченной местности с мешком цемента на горбу.
Она подошла к окну. Внизу Вадим галантно открывал дверцу машины перед Мариной. Та смеялась, откинув голову, и солнечный блик играл на ее безупречной укладке. Наталья смотрела на них и не чувствовала ни ревности, ни злости. Только странное, почти медицинское любопытство: как она могла столько времени считать этих людей своей семьей?
— Танюш, вставай, маленькая, — прошептала Наталья, заходя в детскую.
Дочка зашевелилась, открыла заспанные глаза и протянула ручки. Наталья прижала ее к себе. Запах детского сна был тем самым якорем, который не давал ей окончательно уйти на дно.
Она не стала собирать горы чемоданов. Она взяла только один — старый, потрепанный, который Вадим все хотел выкинуть, «потому что несолидно». Туда пошли детские вещи, документы и пара ее любимых свитеров. Пока она складывала одежду, Наталья поймала себя на мысли, что ее движения стали другими. Исчезла эта вечная суета, желание успеть все и сразу. Руки работали четко, как у сапера.
Через час она уже стояла в дверях. Квартира, в которую она вложила столько сил, вылизывая каждый угол, теперь казалась ей декорацией к дешевому спектаклю. Она достала листок бумаги и положила его на обеденный стол, прямо рядом с той самой грязной банкой из-под йогурта.
Она написала записку:
«Другие справляются, Вадим. А я — живу. Ключи у соседа».
Заперев дверь, Наталья воткнула ее в дверной проем и ушла.
Путь до маминой квартиры в другом районе занял вечность. Каждый светофор казался испытанием, каждый взгляд прохожего — немым вопросом. Но когда она вошла в старую панельку, где пахло мамиными пирогами и покоем, Наталья впервые за три года сделала полный, глубокий вдох.
— Наташенька? Вы чего так внезапно? — мама всплеснула руками, забирая Танюшку.
— Мы просто зашли в гости, мам. Насовсем, — Наталья прислонилась к косяку.
Вечером телефон начал разрываться. Вадим звонил сорок два раза. Писал сообщения, полные праведного гнева: «Ты с ума сошла? Где ужин? Марина ждет чаю! Вернись немедленно, это не смешно!». Потом гнев сменился на милость: «Наташ, ну прости, погорячился. Ты же знаешь, я устаю. Давай не будем устраивать цирк».
Наталья читала это, сидя на балконе и глядя на засыпающий город. Ей было так спокойно, что даже страшно. Она понимала, что завтра будет тяжело. Будут суды, дележка этого несчастного дивана и крики Марины о «сестринском предательстве». Но это все было там, за прозрачной стеной. А здесь была она и ее тишина.
Она заблокировала оба номера — и мужа, и сестры. Тишина стала абсолютной. Наталья посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.
Наталья закрыла глаза и вдруг поняла: она ведь не от Вадима ушла. Она ушла от той версии себя, которая вечно извинялась за то, что она живая. Она три года пыталась доказать свою «пригодность» людям, которые ценили в ней только функцию. Вадим не был злодеем из кино, он был просто потребителем, а Марина — его верным ассистентом.
И самым страшным было не их предательство, а то, с каким аппетитом она сама скармливала им свою жизнь, надеясь на похвалу, которой не существует в природе. Она поняла: чтобы тебя заметили, иногда нужно просто исчезнуть из чужого сценария.