Рассказ «Дом без углов»
Старая сталинка на Ленинском проспекте всегда пахла благородно: подсохшим дубовым паркетом, библиотечной тишиной и едва уловимым ароматом яблочного пирога с корицей. Галина любила этот запах. Для нее он был как бронежилет против внешнего мира. Но Виктор считал иначе.
— Галя, ты посмотри на эти потолки! — Виктор расхаживал по гостиной, задрав подбородок так высоко, будто искал там ответы на вопросы мироздания. — Лепнина? Это же кладбище надежд. Пыль веков! Мы задыхаемся в этом нафталине.
Галя прижимала к себе годовалого Егорку, который сосредоточенно жевал резинового жирафа. Она смотрела на мужа и видела в его глазах тот самый нездоровый блеск, с которым люди обычно бросаются в авантюры или в ледяную прорубь. Виктор работал «консультантом по развитию чего-то там», но за последний год его главным достижением было умение убедительно объяснять, почему деньги в семье заканчиваются раньше, чем наступает середина месяца.
— Вить, дедушка сам эти карнизы восстанавливал. Это же история. Нам здесь уютно.
— Уютно? — Виктор хмыкнул, и в этом звуке было столько пренебрежения, что Гале захотелось проверить, не испачкано ли у нее платье. — Уютно — это когда у тебя пространство, лофт, голый бетон и свет, который падает под правильным углом. А это — музейный экспонат. Я уже договорился. Завтра придут ребята. Сделаем конфетку. Пришел, увидел, побелил — это не про нас. Мы придем, увидим и снесем все к чертовой матери.
«Ребята» пришли ровно в восемь утра. Трое угрюмых мужчин, чей словарный запас ограничивался междометиями и матерными конструкциями, начали с того, что вынесли входную дверь. Просто сняли ее с петель и прислонили к стене в подъезде. Галя вздрогнула. Дом внезапно перестал быть крепостью.
— Витя, зачем дверь-то сразу? — шепотом спросила она, пытаясь перекричать визг болгарки.
— Концепция, Галя! — Виктор, облачившийся в новенький комбинезон, выглядел как герой рекламного ролика, который никогда в жизни не держал в руках ничего тяжелее смартфона. — Мы расширяем горизонты. Двери — это границы в голове.
Через три дня квартира превратилась в филиал ада. Исчезли межкомнатные перегородки. Те самые, через которые Галя в детстве слушала, как дед обсуждает с сослуживцами тактику наступления. Теперь тактику наступления обсуждал Виктор, размахивая куском арматуры.
Вместо кухни образовалась серая зона, заваленная битым кирпичом. Галя соорудила из матраса и двух чемоданов подобие баррикады в углу, где еще сохранился кусок пола. Мультиварка стала их единственным спасением. Она стояла на мешке с цементом, одиноко поблескивая индикатором, как маяк в тумане из известки.
— Рожденный брать, давать не может, — весело цитировал Виктор своего любимого Фоменко, когда Галя спросила, когда купят новую плиту взамен выброшенной «старушки». — Ты не на плиту смотри, ты на перспективу гляди! Я тут с одним человечком перетер... Мы сейчас на отделочных материалах столько сэкономим, что на сдачу тебе шубу купим. Или машину.
Галя чувствовала, как внутри нее что-то начинает мелко дрожать. Не от холода — хотя в квартире из-за отсутствия дверей гулял такой сквозняк, что занавески (те, что еще не выкинули) бились в истерике. Это было предчувствие.
К концу недели рабочие внезапно затихли. Галя вышла из «жилой зоны», прикрывая рот подолом халата от вездесущей пыли. Посреди гостиной стоял Виктор. Один. В тишине, которая была страшнее любого грохота.
— А где ребята? — спросила Галя, глядя на голый бетонный пол, по которому змеились провода.
— Временно отбыли, — Виктор не смотрел ей в глаза. Он увлеченно рассматривал трещину на потолке. — Возникли технические нюансы с финансированием. Галь, там это... те деньги, что ты на мамину операцию в тумбочке держала...
Галя замерла. Онемение началось с кончиков пальцев и быстро поползло к сердцу. В тумбочке, которой больше не было, лежали двести тысяч — результат трехлетней экономии и маминых отложенных пенсий.
— Витя, ты их не трогал. Скажи, что ты их не трогал, — ее голос сорвался на сип.
— Я их инвестировал! — Виктор вдруг вскинул голову, и в его голосе прорезалась агрессия — лучшая защита виноватого. — В очень верное дело. Через неделю вернется в три раза больше. А пока... Ну, потерпим немного. Счастье есть, и пить — тоже счастье. Подумаешь, пыль. Зато какой объем открылся, а?
Галя посмотрела на Егорку, который пытался ползти по бетонной стяжке, и поняла: объема в ее жизни стало слишком много. Настолько много, что в нем можно было просто утонуть.
***
Через три дня Галина поняла, что у «временных трудностей» Виктора есть дурная привычка становиться постоянными жильцами. Квартира напоминала декорации к фильму про апокалипсис, где единственные выжившие — это она и годовалый ребенок. Стены в прихожей теперь отсутствовали физически, зато в избытке была серая едкая пыль, которая, казалось, пробралась даже в закрытые баночки с детским питанием.
— Витя, я сегодня пыталась погреть Егорке кашу, и у нас выбило пробки. Опять. — Галя стояла в дверях кухни, прижимая к себе сына. На ее лице из-за пыли остались четкие дорожки от пота, как на лице шахтера после смены. — Твои рабочие что-то намудрили с проводкой, а потом просто ушли. Ты дозвонился до прораба?
Виктор сидел на перевернутом ведре из-под шпатлевки, уткнувшись в телефон. На нем были дорогие наушники — единственная вещь, на которую пыль почему-то не садилась.
— Галь, ну ты как маленькая. Чистоплотность — это чисто масса на чисто объем, помнишь? Потерпишь с фонариком. Прораб... скажем так, мы с ним разошлись в видении эстетики. — Он наконец поднял глаза, и Галя увидела в них странную, лихорадочную пустоту. — Я нашел других. Настоящих профи. Но им нужен аванс. Серьезный аванс.
Галя почувствовала, как в груди разливается холод, от которого не спасали даже три кофты, надетые одна на другую.
— Витя, какой аванс? Ты уже забрал мамины деньги. Ты сказал — на неделю. Прошло две. Маме завтра ложиться в клинику, мне нужно забрать вклад.
Виктор медленно встал. Его фигура на фоне голого кирпича и свисающих с потолка проводов выглядела нелепо и угрожающе одновременно.
— Вклада нет, Галя. Считай, что мы его отмыли, потому что деньги не пахнут, особенно когда их нет. Я перевел их в крипту через одного человека. Нужен был последний рывок. Там сейчас такая волатильность... Короче, надо подождать.
— Подождать? — Галя сделала шаг вперед, запнувшись о кусок плинтуса. — Мама не может ждать! У нее суставы, она ходить скоро не сможет! Ты украл деньги у моей матери, чтобы поиграть в инвестора в руинах моего же дома?!
— Твоего дома?! — Виктор вдруг сорвался. Его голос, обычно вкрадчивый, превратился в скрежет металла по стеклу. — Да если бы не я, ты бы так и сидела в этом склепе с клопами! Я создаю здесь пространство для жизни! А ты... Ты просто тянешь меня вниз своими мещанскими замашками. Мама, каша, суставы... Ты не видишь большой картины!
Он подошел к ней вплотную. От него пахло не стройкой, а каким-то дешевым энергетиком и застарелым враньем.
— Значит так. Квартира все равно переделана на пятьдесят процентов. Я тут хозяин, я решаю, когда и как мы будем жить. Не нравится — вон выход. Дверей все равно нет, мешать не будут.
Галя смотрела на него и не узнавала. Где тот человек, который год назад обещал ей, что «все будет тип-топ»? Перед ней стоял банкрот — моральный и финансовый, который пытался прикрыться цитатами из радиопередач.
— Я ухожу, Витя. — Она развернулась к своему углу с матрасом. — Я забираю Егорку, и мы уезжаем к маме. А ты оставайся здесь, в своем «пространстве». Надеюсь, бетон тебя согреет.
— А ключи? — рявкнул Виктор ей в спину. — Ключи оставь! И чемодан не трогай, я его на Авито выставил, он брендовый, мне на бензин надо.
Галя остановилась. Она медленно повернула голову. Руки тряслись, но голос был на удивление тихим.
— Это мой чемодан, Витя. И ключи от моей квартиры останутся у меня. Ты здесь никто. Просто временный жилец, который задолжал за постой.
— Ах так?! — Виктор подскочил к ней, выхватил сумку, которую она уже успела собрать, и с силой швырнул ее в сторону разгромленного коридора. — Пошла вон! Пошла вон из руин, раз не ценишь то, что я для тебя делаю! Иди к своей мамочке, ной там в своей хрущевке! Ты без меня копейки не заработаешь, будешь на коленях ползти обратно, когда жрать станет нечего!
В этот момент в прихожей раздался страшный грохот. Это новые «профи», которых Виктор все-таки зазвал на объект обещаниями, начали сносить последнюю перегородку между залом и коридором. Облако белой пыли скрыло Виктора, превратив его в серое привидение, кричащее оскорбления в пустоту.
Галя подхватила Егорку, набросила на него одеяло и, не оглядываясь на летящий вслед ботинок Виктора, вышла на лестничную клетку. За спиной рушилась стена — последняя стена ее прежней, наивной жизни.
На улице было непривычно ярко. Люди куда-то спешили, машины сигналили, жизнь продолжалась, хотя внутри у Гали было ощущение, что ее выпотрошили и засыпали песком. Она дошла до остановки, села на скамейку и только тогда заметила, что на ней нет куртки — только красный свитер, который в сером мареве дня горел как сигнал тревоги.
Егорка в ее руках завозился и вдруг отчетливо произнес: «Ба-ба».
— Да, маленький. Мы едем к бабушке. — Галя поправила на нем шапочку. — Теперь все будет по-другому. Без «дизайна», зато с дверями.
Она достала телефон. Нужно было позвонить маме, но руки не слушались. Вместо этого она открыла камеру и сфотографировала свои руки — серые от известки, с обломанными ногтями, крепко держащие сына.
«Вот так выглядит точка невозврата», — подумала она. — «И она мне, черт возьми, нравится больше, чем жизнь с Виктором».
***
Переезд к маме в хрущевку на окраине напоминал эвакуацию после артобстрела. Галя зашла в квартиру, держа на руках спящего Егорку, и первым делом коснулась дверного косяка. Настоящее дерево. Крепкое. Стоит на месте. В сталинке на Ленинском дверей больше не было — только «горизонты», которые Виктор расширил до состояния полной непригодности для жизни.
Нина Ивановна, увидев дочь, серую от известки и с красными от недосыпа глазами, не задала ни одного вопроса. Она просто забрала внука и молча поставила на плиту чайник. Гул закипающей воды в тишине маленькой кухни подействовал на Галю как дефибриллятор.
— Мам, денег на операцию нет, — Галя опустилась на табурет, чувствуя, как немеют плечи. — Он их «отмыл». Вложил в какое-то цифровое болото.
Нина Ивановна тяжело вздохнула, присаживаясь напротив. Ее колено отозвалось сухим, болезненным щелчком — тем самым звуком, который Виктор обещал «исправить инвестициями».
— Деньги — дело наживное, Галочка. Главное, что ты сама из этой бетономешалки вылезла. А с ногами... Ничего, палочка есть, еще поскрипим.
Первую неделю Виктор не звонил. Видимо, наслаждался «лофтом», в котором из удобств остался только вид на проспект и эхо собственных амбиций. Галя же жила в режиме робота: кормила сына, стирала одежду, в которую, казалось, цемент впитался на генетическом уровне, и смотрела в окно. На восьмой день телефон ожил.
— Галь, ну погуляли и хватит, — голос Виктора в трубке звучал так, будто он делает ей одолжение. — Кредиторы заждались, рабочие требуют расчета. Я тут подумал... Твоя мать может оформить дарственную на свою квартиру на меня? Я ее заложу, мы за месяц все достроим, и заживем как короли. Ну, счастье есть, и пить — тоже счастье, понимаешь?
Галя слушала этот поток сознания и чувствовала странную, холодную ясность. В голове будто провернули ключ в заржавевшем замке.
— Витя, — тихо сказала она. — Ты не в цирке, а я не клоун. Избушка, как говорится, повернулась к тебе задом. Твои права на мою квартиру я аннулировала через МФЦ, завтра там меняют замки.
— Что?! Да ты знаешь, сколько я туда вложил?! Сил, души!
— Ты туда вложил только кувалду и вранье. Значит так: либо ты завтра забираешь свои наушники и комбинезон, либо их вывезут как строительный мусор. А насчет маминых денег... Я уже написала заявление. Пусть полиция выясняет, куда ушли двести тысяч пенсионных накоплений без согласия владельца.
— Да ты не посмеешь! Мы же семья!
— Семья — это когда вместе строят, а не когда один рушит, пока второй держит крышу, чтобы она не рухнула на ребенка.
Процесс продажи разгромленной сталинки занял три недели. Покупатель нашелся быстро — молодой дизайнер в очках с толстой оправой зашел, увидел голые стены и выдохнул: «Боже, какой объем! Ничего лишнего, чистый лист!». Галя только усмехнулась. Для кого-то это был «чистый лист», для нее — шрам на всю жизнь.
Денег от продажи хватило на уютную двушку в хорошем районе с готовым ремонтом (где двери закрывались с приятным щелчком), на операцию для мамы в лучшей клинике и на небольшую «подушку» безопасности.
В день переезда в новое жилье Галя долго стояла в ванной. Она смотрела на свои руки. Кожа наконец-то очистилась, ногти восстановились, но главное — пропала дрожь. Она надела свое любимое алое платье — то самое, которое Виктор называл «вызывающей безвкусицей».
Через месяц Нина Ивановна уже вовсю гуляла с Егоркой во дворе новой квартиры. Без палочки. Медленно, осторожно, но сама.
Виктор объявился еще раз — прислал смс из какой-то глуши: «Я нашел новый проект, скоро все верну. Ты еще пожалеешь, что не верила в мой успех». Галя не стала отвечать. Она просто заблокировала номер. Ей не нужен был «успех» ценой разрушенных стен. Ей нужен был дом, где пахнет не бетоном, а просто жизнью.
Вечером, уложив Егорку, Галя вышла на балкон. В воздухе пахло весной и дождем. Она глубоко вдохнула и поняла: она не просто выжила. Она заново построила себя. И в этом проекте не было места ни для кого, кто привык только брать.
***
P.S. Кстати, самые жесткие истории о том, как мужья пытаются «вернуть свое» после развода, я выкладываю там, где нет цензуры. Посмотреть можно здесь: [ссылка].