— А ты, я погляжу, совсем на Ольгу-то не похож, ни глазами, ни статью, — скрипучий, прокуренный голос заставил Никиту остановиться и обернуться, прервав его попытку быстро проскользнуть в подъезд.
На лавочке, словно древний страж, восседала грузная женщина в бесформенном цветастом халате.
Никита, который только что вернулся с долгой прогулки по городу детства своей матери, вежливо кивнул, надеясь отделаться дежурной улыбкой.
— Здравствуйте. Ну, говорят, дети часто на отцов похожи. Или на дедов, — попытался отшутиться он, нажимая кнопки домофона.
— На отцов? — женщина хрипло рассмеялась, и этот смех перешел в тяжелый кашель. — Скажешь тоже! Какой там отец... Олька-то твоя, святая простота, всю жизнь одна. А тебя, милок, она из Дома малютки принесла, когда ты ещё в пеленки дул. Весь двор тогда гудел.
Рука Никиты замерла в сантиметре от магнитной кнопки.
Мир вокруг — шум ветра в старых тополях, крики детей на площадке, гул далекой трассы — вдруг схлопнулся до одной звенящей точки.
Он медленно повернулся к соседке, чувствуя, как холодеют пальцы.
— Простите, что вы сказали? — голос его предательски дрогнул, но он постарался сохранить спокойствие.
Женщина, поняв, что ляпнула лишнее, но уже не в силах остановиться перед соблазном посплетничать, махнула рукой.
— Да что сказал, то и слышал. Зинаида Захаровна я, соседка ваша с первого этажа. Ты, поди, и не помнишь меня, малец совсем был, когда Оля тебя увезла. Я говорю, повезло тебе с ней. Другая бы побоялась брать отказника, да еще с такой наследственностью, а она выходила. Ты ей ноги мыть должен и воду пить.
— С какой наследственностью? — тихо спросил Никита, делая шаг к скамейке.
Зинаида Захаровна прищурилась, словно оценивая, стоит ли продолжать, но жажда внимания пересилила осторожность.
— Ой, да там история темная. Говорили, мамаша твоя настоящая то ли спилась, то ли в тюрьме сгинула. Бросила тебя чуть ли не на помойке. А Ольга — она ж бездетная была, вот и пожалела. Ты, парень, не серчай. Это ж дело житейское. Главное — вырос вон какой справный!
Никита ничего не ответил.
Он резко развернулся, дернул тяжелую железную дверь подъезда и, перепрыгивая через две ступени, понесся на третий этаж.
В ушах стоял гул, словно он оказался под водой. Двадцать два года жизни, его воспоминания, его уверенность в том, кто он есть, — всё это сейчас трещало по швам, как дешевая ткань.
Ольга Николаевна стояла на кухне, нарезая свежие огурцы для салата.
За окном шелестел август, наполняя квартиру запахом нагретого асфальта и пыльной зелени. Возвращение в родной город, к старенькой маме, казалось ей лучшей идеей за последние годы. Здесь, среди выцветших обоев и знакомых с детства скрипучих половиц, она чувствовала себя защищенной.
Щелкнул замок входной двери.
— Никита? — крикнула она, не отрываясь от готовки. — Мой руки, бабушка уже котлеты разогрела! Ты долго гулял, мы начали волноваться.
Ответа не последовало.
Только тяжелые шаги, которые гулко отдавались в узком коридоре.
Ольга отложила нож и вытерла руки полотенцем. Что-то в этом молчании ей не понравилось. Сын обычно всегда отзывался, шутил, рассказывал, что интересного увидел в городе.
Она вышла в коридор и застыла.
Никита стоял, прислонившись спиной к закрытой двери. Его лицо, обычно открытое и улыбчивое, сейчас было серым, словно присыпанным пеплом. Глаза смотрели не на нее, а куда-то сквозь, в пустоту.
— Сынок, что случилось? — сердце Ольги пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. — На тебе лица нет. Тебя кто-то обидел? Деньги украли?
Никита медленно поднял на неё взгляд.
В этом взгляде было столько боли и непонимания, что Ольге захотелось физически закрыться руками.
— Мама... — произнес он хрипло, будто разучился говорить.
— Что, родной? Что?! Не пугай меня!
— Это правда? — он выдохнул эти слова, как выплевывают горькое лекарство. — То, что сказала соседка снизу. Что я... что я не твой?
Время остановилось.
Ольге показалось, что пол под ногами качнулся, как палуба корабля в шторм.
Секрет, который она бережно хранила двадцать два года, который зацементировала своей любовью, заботой и бессонными ночами, вдруг оказался вскрыт ржавым консервным ножом какой-то посторонней бабки.
Она хотела соврать. Первая, инстинктивная реакция — рассмеяться, сказать, что соседка выжила из ума, что это бред сумасшедшей.
Но она посмотрела в глаза сына. В умные, взрослые глаза человека, которого она воспитала честным.
Ложь сейчас уничтожила бы всё, что между ними было.
Ольга обессиленно прислонилась к косяку кухонной двери. Ноги стали ватными.
— Кто тебе сказал? — тихо спросила она, и этот вопрос был признанием.
— Какая-то Зинаида. Сидит у подъезда, — Никита не сводил с неё глаз, ожидая опровержения, надеясь на него до последней секунды. — Мама, скажи, что она врет. Пожалуйста.
Ольга закрыла лицо ладонями. Слезы, горячие и злые, брызнули из глаз.
— Прости меня, — прошептала она. — Прости меня, сынок. Я не знала, как тебе сказать. Я боялась.
Никита дернулся, словно от удара.
Он прошел мимо неё, не задев плечом, но Ольга физически ощутила этот холод отчуждения. Он зашел в комнату, где они спали, и плотно закрыл за собой дверь.
Щелчок замка прозвучал как выстрел.
— Ну что, доигралась? — голос матери, Нины Петровны, звучал не осуждающе, а скорее горестно.
Они сидели на кухне. Ольга пила валерьянку, стакан мелко дрожал в её руках, стуча о зубы. Бабушка, несмотря на свои семьдесят восемь лет и больные ноги, стояла рядом и гладила дочь по голове, как маленькую.
— Мама, я не думала, что так выйдет! — всхлипывала Ольга. — Я хотела, как лучше. Зачем ему знать, что его биологические родители — это дно? Зачем ему знать про грязь, из которой я его вытащила?
— Шила в мешке не утаишь, Оля, — вздохнула Нина Петровна, тяжело опускаясь на табурет. — Я тебе еще десять лет назад говорила: расскажи сама. Найди слова. Мягко, с любовью. А теперь что? Теперь он узнал это от Зинки-змеи. Хуже способа и придумать нельзя.
— Я боялась, что он уйдет, — призналась Ольга, глядя на узор клеенчатой скатерти. — Что он захочет их найти. Что гены взыграют. Ты же знаешь, кто они были.
— Знаю, — кивнула старушка. — Но Никита — не они. Ты вложила в него душу. Ты его вырастила. Неужели ты думаешь, что кровь важнее двадцати лет любви?
— А если он меня не простит? За вранье?
— Простит. Он умный парень. Ему просто нужно время. А сейчас... — Нина Петровна вдруг жестко прищурилась. — А сейчас вытри сопли. Нечего тут сырость разводить. Никита там один, ему в сто раз хуже, чем тебе. А ты сидишь и себя жалеешь. Иди к нему?
— Нет, — Ольга мотнула головой, в её глазах вдруг загорелась ярость. — Сначала я сделаю кое-что другое.
Она резко встала, отчего табуретка с грохотом отлетела к стене.
— Ты куда это собралась? — встревожилась мать.
— Я пойду и посмотрю в глаза этой твари. Этой "доброй соседке".
— Оля, не надо! Скандалом горю не поможешь!
— Это не скандал, мама. Это защита семьи.
Ольга выскочила из квартиры, даже не накинув кофту, хотя в подъезде тянуло сквозняком. Она сбежала по лестнице на первый этаж, перепрыгивая ступени так же, как пять минут назад это делал её сын, только теперь ею двигала не боль, а чистая, незамутненная материнская ярость.
Она с силой нажала на звонок квартиры номер три. И не отпускала кнопку, пока за дверью не послышалось шарканье.
Дверь открылась, и на пороге появилась Зинаида Захаровна. Без своего халата, в домашнем платье, она казалась меньше и жальче.
— Кто там трезвонит как оглашенный? — начала она, но увидев перекошенное лицо Ольги, осеклась и попятилась. — Ой, Оленька... Ты чего?
Ольга шагнула внутрь, тесня соседку в полутемную, пропахшую лекарствами и кошачьим кормом прихожую.
— Вы что, совсем из ума выжили? — голос Ольги был тихим, но от этого еще более страшным. — Вы зачем лезете в мою жизнь? Кто вам дал право открывать свой рот и рассказывать моему сыну о том, что вас не касается?!
Зинаида прижала руки к груди.
— Да я же... Оля, побойся Бога! Я же не знала, что это тайна! Столько лет прошло! Я думала, парень знает!
— Вы думали?! — закричала Ольга, не в силах больше сдерживаться. — Чем вы думали? Сплетнями своими? Вы хоть понимаете, что вы наделали? Вы мне сыну жизнь сломали за пять минут своего трепа!
— Не ори на меня! — взвизгнула соседка, переходя в защиту. — Ишь, королева какая! «Сломали»! Правду говорить — легко и приятно, так в писании сказано! А ты врала парню всю жизнь, а теперь я виновата?
— Да, вы виновата! — Ольга наступала на неё. — Потому что это была МОЯ правда и МОЯ жизнь! Я его с ложечки выкармливала, когда он от рахита помирал! Я ночами не спала, когда у него зубы резались! Я, а не та алкоголичка, которая его в роддоме бросила! И не вам, сидя на лавке, судить и рядить!
— Ой, всё, уходи! — замахала руками Зинаида, пятясь на кухню. — У меня давление! Я сейчас скорую вызову! Психованная! Я же как лучше хотела... Похвалила, какой парень вырос...
— Чтобы у вас язык отсох с вашим «как лучше», — выдохнула Ольга.
Вся ярость вдруг ушла, оставив после себя опустошение. Она с отвращением посмотрела на старую женщину, которая всю жизнь прожила чужими новостями, потому что своих не было.
— Если вы еще хоть раз к нему подойдете, — ледяным тоном произнесла Ольга, — я за себя не ручаюсь. И поверьте, заявление в полицию за клевету и моральный ущерб — это будет самое меньшее, что я сделаю.
Она развернулась и вышла, с силой хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка.
Вернувшись в квартиру, Ольга долго стояла у двери в комнату сына. Там было тихо. Пугающе тихо.
Она прижалась лбом к прохладному дереву косяка. Сердце колотилось, отдаваясь болью в висках. Что делать? Вломиться? Дать ему время?
Нина Петровна выглянула из кухни, горестно покачала головой и жестом показала: «Иди к нему».
Ольга глубоко вздохнула и тихонько постучала.
— Никита? Можно я войду?
Тишина. Секунда, другая, третья.
— Входи, — голос глухой, безжизненный.
Ольга открыла дверь. В комнате царил полумрак, шторы были задернуты. Никита сидел на старом диване, ссутулившись, уронив руки между колен. Он не плакал — мужчины в его возрасте редко плачут, — но его поза выражала такое глубокое одиночество, что Ольге стало физически больно.
Она подошла и села рядом. Не слишком близко, чтобы не нарушать его границ, но достаточно, чтобы он чувствовал её тепло.
— Зинаида — дура старая, — сказала Ольга, пытаясь улыбнуться, хотя губы дрожали. — Но в одном она права. Я должна была рассказать тебе сама. Давно.
Никита повернул к ней голову.
— Кто они? — спросил он прямо. — Мои... те, другие?
Ольга замялась. Врать снова? Сглаживать углы?
— Я не знаю их имен сейчас, Никита. И где они — тоже не знаю. В документах об отказе была только фамилия матери.
— Почему она меня отдала?
Ольга вздохнула, собираясь с духом.
— Это были девяностые, сынок. Страшное время. Она была очень молода и, судя по всему, очень зависима. Врачи сказали, что она сбежала из роддома на второй день. Тебя оставила. У тебя было истощение, куча болячек... Мне сказали, что ты можешь даже не начать ходить.
Никита слушал внимательно, глядя на свои руки.
— А ты? — спросил он. — Почему ты меня взяла? Ты же могла взять здорового.
— Я не выбирала "здорового" или "больного", — Ольга осторожно накрыла его ладонь своей. Его рука была холодной. — Я пришла в Дом малютки, увидела твои глазища — огромные, серые, испуганные — и поняла, что без тебя я оттуда не уйду. Ты был мой. С первой секунды. Понимаешь? Физиология тут ни при чем. Ты — мой сын, потому что я тебя выбрала, а ты выбрал меня, когда улыбнулся мне первый раз.
Никита молчал. Он переваривал информацию.
— Значит, я из неблагополучной семьи, — горько усмехнулся он. — Гены пальцем не раздавишь, да? Может, я тоже... того? Сопьюсь?
— Не смей так говорить! — Ольга сжала его руку крепче. — Гены — это просто набор белков. А человек — это то, что он читал, что он видел, как его любили. Посмотри на себя. Ты заканчиваешь университет. Ты добрый. Ты умный. Ты помогаешь бабушке. Ты — это ты. А не чья-то там ошибка молодости.
Никита поднял голову и посмотрел матери в глаза. Впервые за этот вечер пелена отчуждения немного спала.
— Ты боялась, что я буду их искать?
— До смерти боялась, — честно ответила Ольга. — Я эгоистка, Никита. Я боялась, что ты найдешь их и пожалеешь их. Или, не дай Бог, они начнут тянуть из тебя деньги, ломать тебе жизнь. Я хотела тебя защитить. Может быть, слишком сильно.
Никита долго смотрел на неё, потом тяжело вздохнул и положил голову ей на плечо, как делал это в детстве, когда болел.
— Ну ты и шпионка, мам, — тихо сказал он. — Двадцать лет партизанить...
У Ольги по щекам снова потекли слезы, но теперь это были слезы облегчения. Она обняла его, прижимая к себе изо всех сил, вдыхая знакомый запах его волос.
— Прости меня, — шептала она.
— Ладно, — буркнул он куда-то ей в плечо. — Но с тебя новый ноутбук. За моральный ущерб.
Ольга нервно рассмеялась сквозь слезы.
— Договорились. Хоть два.
Вечером следующего дня они уезжали.
Нина Петровна стояла у подъезда, опираясь на палочку, и крестила отъезжающее такси.
Ольга сидела на заднем сиденье рядом с сыном. Никита смотрел в окно на проплывающие мимо знакомые улицы, на дом, где жила болтливая соседка, на парк, где он гулял.
Он выглядел задумчивым, повзрослевшим сразу на несколько лет. В его взгляде появилась новая глубина, какая-то суровая складка у губ, которой раньше не было. Детство закончилось вчера, на той самой лавочке.
Но он не отодвигался от матери.
— Мам, — позвал он, не поворачивая головы.
— Да?
— А мы к бабушке еще приедем?
Ольга с замиранием сердца ждала продолжения. Она боялась, что этот город теперь станет для него запретной территорией.
— Конечно, если ты захочешь, — осторожно сказала она.
— Приедем, — твердо сказал Никита. — Бабушка ни в чем не виновата. Да и ты... ты тоже. Просто в следующий раз я с этой Зинаидой сам поговорю.
— Не надо, — улыбнулась Ольга, кладя руку ему на плечо. — Она того не стоит.
— Может и не стоит. Но я ей спасибо сказать должен.
— За что?! — изумилась Ольга.
Никита наконец повернулся к ней. В его глазах плясали лукавые искорки — те самые, её любимые.
— За то, что я теперь точно знаю: родство — это не про кровь. Это про то, кто за тебя готов соседке дверь вынести.
Ольга рассмеялась, чувствуя, как огромный камень, давивший на грудь два десятилетия, рассыпается в пыль. Машина выехала на трассу, унося их прочь от теней прошлого, навстречу будущему, в котором больше не было тайн.
И пусть говорят, что всё тайное становится явным. Главное, чтобы когда это случится, рядом был тот, кто поддержит тебя за руку.