В жизни каждого человека есть момент, после которого мир уже никогда не будет прежним. Для одних это рождение ребёнка, для других — внезапная потеря. Для Арсения же той гранью, что разделила всё существование на «до» и «после», стал взгляд. Взгляд огромных, тёмных, непостижимо мудрых глаз, в которых он увидел всё: и прощение, и укор, и саму душу тайги. А началось это в ту пору, когда сентябрь, словно усталый художник, начинает щедро красить тайгу в медные и багряные тона, а воздух звенит от предзимней прохлады и людской надежды…
*****
Сентябрь — пора тревожной красоты и лихорадочного труда в сибирской глуши. Запутанные, как мысли заплутавшего путника, тропы-ходоки уводят вглубь, где, словно грибы после дождя, вырастают временные станы шишкарей. Сезон короток и беспощаден, осенние дни — мимолётны, как старческое забытьё. И если небо смилуется, убрав дожди, люди отдают себя работе до изнеможения, до последнего вздоха — не от алчности, а от глухой, отчаянной нужды. Для разорённых посёлков, затерянных в бескрайних лесах, тайга — последняя кормилица и спасительница.
В урожайный год жизнь на мгновение оживает: засверкают на солнце новые крыши, застучат топоры, засмеются дети, у которых появляется шанс на лучшее. А вечером, когда сумерки быстро и безжалостно поглощают безбрежное таёжное море, от сырой земли тянет ледяным дыханием грядущей зимы.
Усталые, но не способные сразу заснуть, люди кучкуются вокруг костра. Пьют крепкий чай, говорят о разном — о жизни, о планах, о лесных приметах. В один из таких вечеров и зашёл спор о душе звериной. Кто-то, махая рукой, твердил про инстинкты и рефлексы. Кто-то с тихой убеждённостью настаивал: у всякой твари Божьей есть и разумение, и чувство. Старый таёжник Арсений лишь молча курил, а в глубине седой бороды таилась чуть заметная, знающая улыбка.
У него-то был на этот счёт свой ответ, выстраданный и вынесенный из самой пучины отчаяния. Поделиться ли? Не поднимут ли на смех? Но память, живая и острая, будто это случилось вчера, не давала покоя. Этот случай перевернул в нём всё, изменил привычный ход жизни и круг друзей, поселившись в душе навсегда — как тяжёлый, но светлый камень, до которого не дотянуться, как ни силься.
— Заглядывал ли кто из вас в глаза зверю, когда между вами стоит сама смерть? — негромко начал Арсений, и тишина вокруг костра стала вдруг звенящей. — Всё можно понять, увидев эти глаза…
Воспитывал его дед — суровый, но справедливый. Не тиран, но и не сюсюка. От него, видно, и перешла к Арсению по крови та особая охотничья жилка, удачливость и чутьё. Много зим и вёсен провёл он в тайге, став искусным промысловиком, баловнем фортуны в своём опасном ремесле. Жил на широкую ногу, воспринимая охоту как выгодный и вольный промысел. Неимоверный труд и свободолюбивый нрав были его сутью.
А когда завёл семью, и вовсе ударился в работу с исступлением, желая дать домочадцам всё самое лучшее, оградить от малейшей нужды. И незаметно, рядом с азартом и фартом, в сердце прокралась жадность — холодная, цепкая. Он почти не вылезал из чащи, добывая и пушнину, и дикоросы.
Тот день выдался трудным, но щедрым, о чём свидетельствовал отяжелевший, туго набитый рюкзак. Солнце, рыжий и усталый шар, уже катилось к краю земли, пора было поворачивать к избушке. В памяти всплыли дедовы слова: «Жадность, внучек, — это крылья у удачи отбивает». Но самонадеянность, вечный спутник человека, заглушила тихий голос предка. Решил он заглянуть ещё за Макаров овраг — авось, повезёт. Он-то знал эти места как свои пять пальцев! Но вскоре с досадой и тревогой ощутил, что лес будто водит его за нос, сбивает с толку. На лбу выступил липкий, холодный пот, а интуиция, звериная и острая, забила тревогу: он заблудился.
Всё вокруг вмиг преобразилось, стало чужим, угрюмым и полным скрытой угрозы. Деревья вытянулись в зловещие исполины, ни тропинки, ни просвета в частоколе мрачных елей. Когда же лес начал редеть, перед ним открылось болото. Чахлые берёзки и сосёнки, чёрные, обугленные молниями скелеты деревьев, безобразные коряги, тянувшиеся к нему, как костлявые пальцы. Место было гиблое, а в сгущающихся сумерках — и вовсе мистически страшное.
Усталость давила свинцовой тяжестью, мошкара звенящим облаком облепила лицо и руки, мокрая куртка холодно прилипла к телу. Самый короткий путь вёл как раз через эту топь. Стиснув зубы, он шёл, переставляя ватные ноги, цепляясь взглядом за островки живой травы. Перебирался по зыбким кочкам, обходил стороной трясинные «окна» — тёмные, бездонные глазницы смерти. Не раз нога предательски соскальзывала в зловонную, леденящую жижу, но ему удавалось выкарабкаться.
Живой, дышащий ковёр под ногами волновался, проваливался, пускал ядовитые пузыри. И в роковой миг, отмахиваясь от гнуса, он ступил на кочку, что казалась твёрдой. Она внезапно ушла из-под ног, и он провалился по пояс. Отчаянные попытки выдернуть ноги лишь засасывали его глубже, будто трясина была живым, голодным существом. Осознание полного одиночества, того, что помощи ждать неоткуда, ударило по сознанию ледяным ужасом. Охватило чувство абсолютной, детской беспомощности перед неотвратимым концом. Человек, никогда не молившийся истово, взвыл из самой глубины души: «Господи! Помоги!»
Но жадные, холодные губы болота продолжали затягивать его в свою чёрную утробу. Могильная хватка сдавила грудь, горло, отбирая последние надежды. И когда смерть уже заглянула ему в самое сердце, перед глазами, с бешеной скоростью немого фильма, пронеслись кадры всей его жизни. Не великие свершения, а мимолётные, забытые мгновения: солнечный зайчик на стене детской, смех жены, когда она была невестой, первый шаг дочки… Они всплывали с поразительной яркостью, обретая новый, непостижимый ранее смысл, выстраиваясь в чёткую нить — нить его истинной, не осознанной им жизни. Он собрал остаток сил и дико, безумно закричал от ужаса и прозрения.
И вот тогда… случилось невероятное.
Будто из самой толщи сумерек, на пороге гибели, возник он — лесной великан, дикий лось. Высокий, мощный, с ветвистыми рогами — король этих мест. Он шёл по топи так легко, будто под ногами у него был твёрдый грунт. Учуяв, видимо, отчаянную борьбу, зверь остановился, тяжело опустился на «колени» и склонил к человеку свою величественную голову с огромными, словно ветви дуба, рогами. Утопающий, почти уже не соображая, вцепился в них мёртвой хваткой. Лось напряг всю свою исполинскую силу и начал медленно, невероятно осторожно вытягивать Арсения из цепких объятий трясины.
Охотник оказался в сантиметрах от морды животного. Он видел огромные, тёмные, невероятно глубокие глаза, окаймлённые седыми ресницами, дрожь напряжённых ноздрей, из которых вырывался густой пар. Он чувствовал горячее дыхание. Неизвестно, сколько длилось это противостояние — человек и зверь против бездушной топи. Наконец, с глухим чавкающим звуком болото отпустило свою жертву. Измученный лось, вытащив его на твёрдую кочку, отошёл, оглянулся… и повёл за собой. Так они и шли — мокрый, едва живой человек и его невероятный спаситель. Зверь вывел его на знакомую тропу, и вскоре сквозь ветви блеснул огонёк окна его избушки.
Лось остановился, обернулся. Его долгий, спокойный, исполненный немой мудрости взгляд встретился с глазами Арсения. В этом взгляде не было ни злобы, ни страха, ни покорности. Было нечто невыразимое — понимание, принятие, тихий укор. Потом великан неспешно развернулся и растворился в сгущающейся ночи. Арсений молча смотрел ему вслед, и что-то огромное, необъятное перевернулось внутри, заныв острой, очищающей болью. По щекам, смывая грязь и усталость, потекли непрошеные, горячие слёзы — слёзы стыда, прозрения и благодарности.
В ту ночь он не сомкнул глаз. А на рассвете, собрав нехитрый скарб, в последний раз окинул взглядом свою охотничью избушку и ушёл, навсегда оставив ружьё и промысел в прошлом.
#историиизжизни, #тайга, #чудоспасения, #рассказ, #взаимопомощь, #сибирь, #случайвтайге, #история, #человекиприрода, #невероятноеспасение