Часть 10. Глава 95
Я никогда не видел медсестру Берёзку в таком состоянии. Она пребывала не просто в шоке, а в полной, леденящей прострации. Светлана сидела на жёсткой койке в процедурном кабинете, вцепившись пальцами в локти скрещённых на груди рук так, что суставы побелели. Взгляд её, обычно живой и цепкий, был пустым и немигающим, устремлённым в белёсую стену, будто она пыталась разглядеть в гладкой поверхности разгадку случившейся катастрофы. Губы были плотно сжаты, но в уголках рта заметно подрагивали мелкие, неконтролируемые мышцы.
Заметить её мне удалось совершенно случайно – я шёл в ординаторскую, свернул за угол и ненароком заглянул в приоткрытую на ладонь дверь процедурного кабинета. Машинально сделал пару шагов дальше по коридору, залитому холодным светом светодиодных ламп, потом, будто споткнувшись о собственную мысль, резко остановился. В мозгу щёлкнуло: «Что она там делает одна? И почему такая застывшая?» Вернулся назад, тихо вошёл в помещение, пахнущее антисептиком и озоном, и осторожно, почти шёпотом, спросил:
– Светлана, что такое? Что у тебя произошло?
Она повернула ко мне голову с трудом, словно свело шейные мышцы. Сфокусировать взгляд на моём лице у неё получилось не с первой попытки – взгляд скользил, не в состоянии уцепиться за что-то. Наконец, он остановился на мне, и медсестра прошептала хрипло, едва шевеля губами:
– Он его забрал…
Голос был до неузнаваемости чужим, лишённым тембра, плоским.
– Кто забрал? Кого? – удивился я, инстинктивно делая шаг вперёд и опускаясь рядом, чтобы быть с ней на одном уровне, а не смотреть с высоты своего роста.
– Семён забрал Артура и увёз, – произнесла она чуть громче, и слова прозвучали настолько трагично, словно она говорила о чьей-то гибели.
Мне стало не по себе. Ничего не понимая, но уже ощущая ледяную тяжесть в животе, я осторожно взял её за холодную руку:
– Так, Светлана, послушай. Поднимайся. Пошли ко мне в кабинет. Там всё подробно расскажешь. Здесь не лучшее место для таких разговоров. А без беседы я тебя в таком состоянии одну не оставлю, уж прости.
Она позволила помочь ей подняться, но её тело было негибким, словно у манекена. Пришлось мягко, но настойчиво взять девушку за предплечье и буквально повести за собой по длинному коридору. Берёзка передвигала ногами, как запрограммированный робот, не сгибая колен, шаркая подошвами по полу. Её молчаливая отрешённость пугала больше истерики. У меня даже возникла резкая, профессиональная мысль: может, немедленно вколоть ей седативное? Кажется, она переживает сильнейший диссоциативный эпизод, тело здесь, а сознание где-то в кромешном ужасе.
Но внутренний голос тут же остановил: сначала выяснить обстоятельства. Таков незыблемый алгоритм – сначала диагноз, потом лечение. И я, как любой врач, привык ему следовать. В кабинете усадил её в глубокое кресло у стола для совещаний, задёрнул жалюзи, отсекая яркий дневной свет, который сейчас казался кощунственным. Предложил чай или кофе, но, получив лишь едва уловимый отрицательный жест головой, уселся напротив, отодвинув стопки бумаг в сторону.
– Света, – перешёл на «ты», как у нас когда-то и было условлено, если оставались без лишних глаз. – Говори. Что случилось? От начала до конца.
Ответ, который полился из неё сбивчиво, прерываемый тяжёлыми, нервными вздохами, похожими на всхлипы без слёз, не просто поразил – он обрушился на меня грузом чужой, но такой понятной трагедии. Оказалось, что бывший муж Семён, который мне был известен больше по старой, бандитской кличке Шпон, сотворил то, чего она боялась все эти годы.
Вчера поздно вечером, вернувшись со смены уставшей, но с привычным чувством предвкушения – дома ждёт сын, Берёзка обнаружила в квартире гнетущую, звенящую тишину. Артура, которому через месяц должно было исполниться девять, не было. В это время – часы на микроволновке показывали без пяти девять – он всегда уже делал уроки или смотрел мультфильмы. Первой мыслью было, что мальчик задержался у друга в соседнем подъезде. Она начала названивать сыну, но телефон упрямо отвечал короткими гудками и затем переводил на автоответчик. «Разрядился», – механически подумала она, пытаясь заглушить первый, тонкий всплеск тревоги.
Подождала час, занимаясь готовкой на следующий день, нарезая овощи с неестественной тщательностью, положив смартфон рядом на кухонную столешницу – вдруг перезвонит сам? В голове крутилось рациональное объяснение: может, опять эти перебои со связью, в последнее время всё чаще приходили СМС о «беспилотной опасности». Но время текло, как густой сироп, и когда стрелки показали десять минут одиннадцатого, рациональное начало затрещало по швам. Холодный пот выступил на спине.
Берёзка написала в родительский чат, быстро, с опечатками. Ответы пришли почти мгновенно, но они были как удары: «Артура у нас нет», «Сегодня не видели», «Мой уже час как дома». И тогда, сквозь нарастающую панику, в мозгу выжглось страшное, единственно возможное объяснение. «Боже мой, только не это! Не он!» – подумала Берёзка, и её пальцы сами набрали номер, который она, несмотря ни на что, не удалила из памяти телефона. Семён ответил после десятого гудка, и его голос, чуть заплетающийся, был полон фальшивого спокойствия.
– Чего названиваешь так поздно? Чего надо?
Тон был откровенно хамским, и это Светлану не просто удивило – ошеломило. С того момента, как Семён неожиданно объявился в Санкт-Петербурге, он вёл себя как примерный кающийся грешник. Разговаривал вежливо, почти подобострастно, оказывал мелкие знаки внимания – то коробку дорогих конфет передаст через сына, то ненароком «случайно» встретит у клиники, проводит. Намекал, что хочет все исправить, снова стать мужем и отцом.
Берёзка, помнящая его истинное лицо, сопротивлялась этому тихому наступлению как могла, всем нутром чувствуя подвох. И тогда Шпон, словно поняв, что прямой путь закрыт, сменил тактику. Он переключился на Артура. Стал тем «крутым папой», которого так не хватает мальчишке: подарил гитару, водил в парки развлечений, говорил с ним на «мужские» темы. Светлана испугалась этого стремительного сближения так сильно, что в порыве отчаяния попыталась бежать с сыном в Москву, к сестре. Остановить её тогда удалось с огромным трудом, уговорами и обещаниями помочь. Как же она сейчас корила себя за эту слабость, за эту секунду сомнения, которая, возможно, и привела к кошмару, в котором она теперь оказалась.
– Артур у тебя? – спросила Берёзка, неприятно удивлённая откровенно хамским тоном бывшего мужа. В её голосе, несмотря на все старания, дрожали и тревога, и затаённая злость.
– У меня, в телефоне завис. А что? – ответил Семён с развязной небрежностью, и на заднем плане ясно послышался грохот падающего стула и громкий, нестеснённый смех.
– Как это что?! – возмутилась Светлана. – Где вы? Немедленно привези его домой! Сейчас же!
– Ага, разбежался, – последовал наглый, пропитанный алкогольной бравадой ответ. – Я его отец, имею полное право проводить с сыном столько времени, сколько захочу! И где захочу! Твои разрешения мне не нужны.
В груди у Светланы что-то похолодело и сжалось в тугой, болезненный ком. Она сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Истерика сейчас ничего не даст.
– Семён, пожалуйста, – голос её стал тише, но в нём зазвучала мольба, которая сама себе была противна. – Ему уроки надо делать, завтра в школу рано вставать… Просто привези его, ладно? Мы обо всём спокойно поговорим.
– Ничего, прогуляет несколько дней, небо к земле не привалится, – хмыкнул в трубку Шпон, и Светлана ясно представила его самодовольную, кривую усмешку. – Учёба – дело наживное. А вот мужиком вырасти – тут я ему больше помогу, чем ты со своими соплями.
– Послушай… Давай не будем ссориться, – прошептала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Все её рычаги, вся материнская власть рассыпались в прах перед этой пьяной, тупой уверенностью. – Давай не будем ссориться.
– А кто с тобой ссорится? – пьяно и искренне удивился Семён. – Это ты названиваешь, как сумасшедшая, жить спокойно мешаешь. У меня тут своя компания, свои дела.
– Братан, хватит трепаться! Кто там, твоя бывшая? Пошли её на… – прозвучал вдалеке другой, хриплый и грубый голос, перекрываемый грохотом тяжёлого рока. Потом послышался сдержанный, но отчётливый детский смешок – Артур. Он смеялся. В этой пьяной берлоге.
Именно в этот миг Светлана осознала всю глубину кошмара. Мало того, что бывший, нарушив все устные договорённости, выкрал её сына (видимо, подкараулил у школы), так ещё и привёл его в свой притон – на съёмную квартиру, которую она в глаза не видела. И устроил там настоящую пьянку со своими «братанами», от вида которых у неё, медсестры, кровь стыла в жилах: вечно помятые, с пустыми глазами и злобными татуировками.
Артур мог наслушаться и насмотреться там всего – от похабных шуток и диких попоек до… Нет, она даже думать боялась о том, что могло там происходить. «А если они туда своих марух приведут, этих накрашенных бабищ с пустым взглядом?! Что он там может увидеть? Что ему могут сказать?» – паническая мысль ударила, как ток. Сердце забилось так, что стало трудно дышать. И тогда она забыла про гордость, про злость. Голос её сорвался на отчаянный, срывающийся шёпот, полный униженной мольбы.
– Сёма… Семён, пожалуйста, я тебя умоляю. Просто привези его. Просто довези до дома, я ничего не скажу, я… не буду больше препятствовать вашим встречам. Только привези его сейчас. Он ребёнок, ему там страшно…
Но её мольба, её торг лишь разозлили Шпона. Видимо, в трезвом виде он ещё как-то пытался держать марку, а теперь пьяное чванство взяло верх.
– Заткнись уже! Надоела! – рявкнул он в трубку, и в его голосе не осталось и тени прежней слащавой почтительности. – Сиди там в своей конуре и не отсвечивай. Я – отец, решаю, что моему сыну делать. Всё!
Щелчок. Гудки. Тишина, оглушительная и беспросветная. Он бросил трубку, а затем, как она поняла далее, пытаясь снова соединиться, просто выключил телефон. Светлана осталась стоять посреди кухни, вцепившись в безжизненный пластик мобильника, слушая, как тикают часы в тишине опустевшей, чужой теперь квартиры. Её мир, выстроенный с таким трудом за эти годы, рухнул в одно мгновение. И она не знала, что делать. Абсолютно.
Я слушал её, и холодная ярость медленно поднималась по пищеводу горьким комом. Картина вырисовывалась чётко и ужасно.
– Света, это похищение, – сказал я, стараясь говорить максимально спокойно и чётко. – Независимо от того, кто он. Ты мать, у тебя полная опека? Я правильно помню?
Она кивнула, не глядя.
– Тогда первое и самое правильное – немедленно обратиться в полицию. Прямо сейчас. У нас есть участок в двух шагах. Я пойду с тобой.
Она резко подняла на меня глаза, и в них вспыхнул животный, панический страх.
– Нет! Ты что? Это… это бесполезно.
– Почему? – не понял я. – Ребёнка забрали против воли матери, нарушают его режим, подвергают опасности в сомнительной компании…
– Во-первых, – её голос прорезался, как лезвие, – он не пропал бесследно. Его забрал родной отец. Они пожмут плечами, скажут: «Семейные разборки, мать с отцом не договорились». Заведут бумажку, может, даже позвонят ему. А он им нагрубит, скажет, что ребёнок с ним по согласию, и всё. Это первое.
Она замолчала, собираясь с духом, и шёпотом, будто боясь, что стены услышат, добавила:
– А во-вторых… Боря, если он в розыске… а я почти уверена, что так и есть… и если полиция его по-настоящему начнёт искать и найдёт… Он этого не простит. Ни мне, ни… ни Артуру. Ты понимаешь? Он может на месте, в состоянии аффекта… или его «братаны»… Нет. Нет. Нельзя светить его полиции. Для Артура это может быть смертельно опасно. Он легко из сына превратится в заложника.
В её словах была леденящая логика отчаяния. Всё внутри у меня сжалось. Я представил наряды полиции, которые действительно часто не горят желанием лезть в «семейные дрязги», и вспомнил всё, что смутно знал о Шпоне из её прошлых редких, обрывочных рассказов. О его связях, о его так называемых «воровских понятиях», где обращение к «мусорам» – самый страшный грех. Она была права. Формально он – отец. А неформально… мог среагировать непредсказуемо и жестоко.
Я откинулся на спинку стула, чувствуя страшную, всепоглощающую беспомощность. Вот он, момент истины. Я – врач, могу поставить диагноз, прописать лечение, прооперировать. Но здесь, в этой трясине криминальных отношений и первобытного страха, абсолютно бессилен. У меня нет связей в криминальных кругах. Отсутствуют рычаги давления и человека, который мог бы от лица Берёзки просто позвонить и сказать: «Шпон, отпусти мальчика, а то будет плохо». Это чужой, опасный мир, законы которого мне неведомы.
– Я… не знаю, что посоветовать, Света, – честно признался, и слова показались мне жалкими и пустыми. – Ты правда думаешь, что обращение в полицию всё только усугубит?
– Я в этом уверена, – без колебаний ответила она, и в её глазах снова появилось то пугающее, неживое остекленение. Она смотрела сквозь меня, в какую-то свою внутреннюю бездну.
Мне оставалось только одно. Слабое, ни к чему не обязывающее, докторское утешение.
– Слушай, постарайся… постарайся не нервничать так сильно. Ты вся на взводе. Это не поможет. Артур – его сын. Кровный. Как бы там ни было, Семён вряд ли станет намеренно причинять ему вред. Может, он просто… решил таким образом на тебя давить. Показать, кто главный. Возможно, завтра проспится и сам привезёт его. Всё-таки ребёнку надо в школу.
Я говорил это, но сам не верил ни единому слову. Мои фразы висели в воздухе кабинета пустыми, дешёвыми оболочками. Медсестра молчала, просто сидела, склонив голову, будто слушала далёкий, неумолимый гул.
– Выпей хоть воды, – налил я ей в стакан.
Светлана машинально поднесла его к губам, сделала глоток и поставила обратно.
Прошло ещё несколько минут. Я пытался что-то обсуждать, строить какие-то планы – может, написать заявление, но не подавать его сразу? Может, попробовать через школьного психолога? Она почти не реагировала, лишь изредка кивала. В какой-то момент я вышел в коридор ответить на срочный вызов от медсестры из палаты. Проговорил не больше пяти минут.
Когда я вернулся в кабинет, он был пуст. Кресло, в котором сидела Берёзка, стояло чуть отодвинутым. Стакан с недопитой водой – на столе. Ни записки, ни звука.
Светлана исчезла.
«Отошла», – подумал я сначала. Но что-то, какая-то тихая тревога, заставило меня обойти всё отделение. Её не было ни в сестринской, ни в регистратуре, ни в одном из кабинетов или в уборной. Администратор Достоевский подтвердил мои худшие опасения: около десяти минут назад Светлана, бледная, но собранная, молча прошла мимо, не отвечая на его вопрос, и быстрым, решительным шагом вышла на улицу.
Тот робот, что сидел в моём кабинете, исчез. Его место заняла женщина, принявшая какое-то своё, отчаянное решение. И я, сидя в своём кабинете, с ужасом понял, что понятия не имею, куда она могла пойти и что задумала.