Часть 10. Глава 94
Возвращение в должность командира прифронтового госпиталя полковника Романцова следователь по особо важным делам Багрицкий воспринял, как хороший знак. Он помнил, что Олег Иванович никогда не отличался особой смелостью. Да и откуда бы ей взяться у него, по сути гражданского специалиста? Тот факт, что он теперь носил полковничьи погоны, не делал из него храброго военачальника.
Это Клим Андреевич и решил проверить буквально на следующий день, когда ближе к обеду, дав Романцову время на встречу с подчинёнными и передачу дел от ВРИО Соболева, явился к нему в кабинет. Заметив следователя на пороге, Олег Иванович весь напрягся, что не ускользнуло от пристального взгляда Багрицкого. «Чует кошка, чьё мясо съела», – с чувством внутреннего превосходства подумал он, но внешне широко улыбнулся, протянув руку и шагая вперёд к хозяину кабинета со словами:
– Здравия желаю, товарищ полковник! С возвращением вас!
Он крепко пожал ладонь Олега Ивановича, глядя тому в чуть испуганные глаза, а потом, не спрашивая разрешения, уселся напротив.
– Вы, вероятно, хотите спросить, какими судьбами я здесь оказался? Разумеется, по служебной необходимости. Расследую несколько крупных уголовных дел, которые держит на контроле сам, – он выразительно посмотрел в потолок, отмечая про себя, как от этих слов Романцов будто скукоживается, словно выстиранный шерстяной свитер.
– Осмелюсь спросить, Клим Андреевич, – немного нервным, хоть и старался он держать себя в руках и виду не подавать, заговорил Романцов. – С чем связаны эти уголовные дела? Или, виноват, государственная тайна?
– Скажем так: содержание расследования до поры, до времени таковым и является. То есть секретным. Но могу приоткрыть специально для вас завесу этой тайны, – он чуть наклонился над столом в сторону полковника. – Есть оперативная информация, что в вашем госпитале кто-то подделывает медицинские карты с целью получения военнослужащими повышенных страховых выплат. Кроме того, есть случаи подстроенных пулевых ранений, якобы полученных в ходе боевых действий, а на самом деле… – Багрицкий не договорил, оставив Романцова в полном замешательстве и желая проверить ненароком, понимает ли тот вообще, о чём речь, а если да, то… не замешан ли?
– На самом деле что? – с видом человека, который вот-вот узнает какую-то страшную вещь (Клим Андреевич отметил про себя, что лицо у Романцова при этом было искренним), спросил собеседник.
– В реальности эти выстрелы и последовавшие за ними ранения были подстроены далеко за линией фронта, – закончил следователь. – Что говорит о наличии в подчинённой вам воинской части преступной группы, а проще говоря банды. Неизвестно, связана ли она с противником, но и такую возможность исключать нельзя, – добавил Багрицкий, снова испытав радость от того, какое сильное впечатление произвёл на Романцова. Тот побледнел, на его лице проступили бисерины пота, которые он вытер платком.
– То, что вы говорите, Клим Андреевич, это же ни в какие ворота… – пробормотал полковник.
– Полностью с вами согласен, – кивнул Багрицкий. – И очень рассчитываю на две вещи, – он сделал театральную паузу.
– Какие же? – не выдержал Романцов.
– Первая. Что вы не имеете к этим преступлениям никакого отношения…
– Кто?! Я?! Да разумеется… – Олег Иванович замахал перед собой руками, словно разгоняя ядовитый туман.
– Вторая, – продолжил следователь ледяным тоном, пристально глядя собеседнику прямо в глаза. – Вы окажете мне полное содействие в расследовании. В противном случае я могу подумать, что вы мне всё-таки солгали о своей невиновности, а это может иметь для вас далеко идущие последствия.
– Я… мне… да с чего… – Романцов перепугался услышанного (на что, собственно, и был расчёт следователя) так сильно, что даже говорить не смог, принялся запинаться.
– Успокойтесь, Олег Иванович, – властно сказал Багрицкий. – На данный момент оснований подозревать вас в совершении противоправных деяний у меня нет. Пока происходит первичный сбор информации. Но кое-чем я с вами уже могу поделиться. Приватно, разумеется.
– Да-да, конечно… – чуть обрадовался Романцов, поняв, что его прямо здесь и сейчас никто не собирается заковывать в наручники и увозить в ночь на «чёрном воронке». – А хотите выпить, товарищ…
– Подполковник, – подсказал Клим Андреевич с чувством собственного достоинства. Мол, знай наших!
– Да-да, виноват, товарищ подполковник. Так что насчёт? – Романцов выразительно щёлкнул пальцем по горлу.
– Никак нет, Олег Иванович, на службе ни-ни, к тому же я ещё прохожу реабилитацию после ранения, – начал было Багрицкий. Но, заметив, как потухли глаза начальника госпиталя, тут же рубанул воздух ладонью. – А, была не была! Давайте по сто граммов. Наркомовских, так сказать!
Полковник просиял. Он тут же решил, что если следователь согласился с ним по рюмашке опрокинуть в приватной обстановке, значит, по крайней мере, зла на него не держит и ни в чём особенном не подозревает. Романцов, конечно, был нечист на руку. Это случалось с ним и в прежней, гражданской жизни, кое-что перепадало и теперь. Он договорился с поставками медикаментов и оборудования таким образом, что они выходили для военного бюджета чуть дороже, нежели следовало.
Однако Олег Иванович потому и не считался злобным коррупционером, что меру свою знал и миллиардами не ворочал. Все деньги, которые ему удавалось зарабатывать нечестным путём, шли на банковский счёт его супруги, а та распоряжалась ими по своему усмотрению. Но тоже не особо шиковала. Купила двухкомнатную квартиру их сыну, теперь копила на жильё для дочери. Обновила машину и гардероб, но при этом не выглядела, как жена подпольного миллионщика.
Знал ли о маленьких хитростях Романцова следователь Багрицкий? Вот это Олег Иванович по наивности своей, через рюмочку чая, и думал выяснить. Только не знал он, что Багрицкому на это было глубоко наплевать. Да, был у него в рукаве такой козырь – некая оперативная информация на полковника Романцова. Но он решил её пока придержать. «Воспользоваться всегда успею, – думал Клим Андреевич. – Вот если не захочет мне с Соболевым помогать, тогда и…»
Романцов, воодушевлённый согласием такого важного человека, достал из сейфа бутылку хорошего коньяка, приказал помощнику принести шоколад и лимон, порезанный дольками, и никого к нему не пускать и ни с кем, кроме командования, не соединять. Олег Иванович искренне надеялся подпоить Багрицкого и выяснить, что тому известно о его «шалостях».
Питие заняло около трёх часов. Все остальные дела были оставлены на потом, два высокопоставленных офицера пили. Первая бутылка ушла быстро, затем к ней прибавилась вторая. Говорили о разном. Вспоминали свою прошлую жизнь, забавные случаи из практики. Романцов вещал о своих пациентах в поликлинике, об отношениях с областным руководством, подчёркивая, что губернатор там человек рассудительный, бывший глава областного центра, человек с высшим юридическим образованием.
– Да вот некоторые его подчинённые, – слегка заплетаясь языком, произнёс Олег Иванович. – Такие… остолопы, что просто взять и выбросить! – и даже стукнул кулаком по столу.
Багрицкий тоже кое-что вспомнил, но больше из чужой практики, а о своей на всякий случай предпочитал не распространяться. Шутил, сыпал анекдотами, – словом, делал всё, чтобы расслабить болтливого собеседника, а потом, заметив, что тот уже сильно подшофе, прямо спросил:
– Олег Иванович, скажи мне честно, – они после первой перешли на «ты». – Военврач Соболев – хороший человек? Честный?
Багрицкий уставился на следователя осоловелыми, затуманенными хмелем и искренним возмущением глазами.
– Кто? Дима? – вырвалось у него с таким жаром, что слюна брызнула на полированную столешницу. – Да он самый… – Романцов запнулся, хватая ртом липкий, спёртый воздух, будто слова, переполнявшие его, физически не помещались в горле. – Он самый честный, умный врач, какого я когда-либо в жизни встречал! Он здесь, на передке, столько людей спас, ты себе просто не представляешь! От рядовых до генералов!
Последнее замечание, вырвавшееся с неподдельной гордостью, заставило Клима Андреевича чуть скривиться, словно долька лимона во рту оказалась не просто кислой, а прогнившей до сердцевины. «Вот оно, корень зла, – мелькнуло у него в голове. – Уже хвастается связями. Значит, есть что скрывать под этой маской альтруизма».
– Он профессионал с самой что ни на есть большой буквы, – продолжал полковник, не замечая реакции собеседника. – Я, когда ту контузию получил и меня в Москву отправили, думаешь, почему его за себя оставил? Потому что был уверен, как в самом себе: Соболев не подведёт. Не струсит. Вытянет, сможет. Он мне… – Романцов на секунду зажмурился, – он мне почти как сын! – провозгласил пафосно, хотя разница в возрасте между ним и военврачом была лет в пятнадцать, не больше, не настолько уж велика, чтобы такими словами на ветер бросаться.
Клим Андреевич слушал молча, лишь изредка кивая, а по его сухому, аскетичному лицу блуждала хитрая, знающая улыбка. После слов про генералов в его сознании чётко щёлкнуло: раскрутить «дело Соболева» – так он про себя, с холодным удовлетворением, называл план по методичному уничтожению хирурга, – возможно, окажется не такой уж простой задачей. «Наверняка завёл себе тут, под крылышком у этого простака-начальника, парочку влиятельных покровителей, – размышлял следователь, мысленно примеряя будущие ходы. – Но ничего. Едва те узнают, в чём конкретно мы его обвиняем, как мгновенно, без сожаления, от него открестятся. Грязь липнет быстро, а отмыться – трудно».
Багрицкий такое уже видел раньше. И не один раз. Карьера строилась на подобных наблюдениях. А ещё он прекрасно, на уровне рефлекса знал: такое красивое, абстрактное понятие, как презумпция невиновности, в их реальности не существует. Да, она аккуратно прописана в УПК, но всё это – чистая фикция, декорация. Клим Андреевич сам был тому живым свидетелем: однажды в Санкт-Петербурге за взятку с поличным задержали одного крупного чиновника. Сразу же, поскольку оказался человеком с большими связями, его этапировали в Москву, подальше от дружественного окружения. И уже вечером того же дня, в прайм-тайм, в эфире нескольких федеральных телеканалов как по команде прозвучали гневные, обличительные высказывания высокопоставленных лиц о том, что задержанный – отъявленный вор, закоренелый взяточник и казнокрад.
Всё. На этом суд и следствие, по сути, закончились. Судьба его была публично предрешена. Некоторым, особо изворотливым, подобные вещи сходили с рук, но того, не слишком ловкого, закрыли на полный срок – десять лет в колонии строгого режима. Такой же незавидной судьбы, а может, и похуже (если получится вменить всё, что задумано) Багрицкий желал для Соболева. Да и для его лучшего друга, того самого Жигунова, тоже. О втором он Романцова даже спрашивать не стал, счёл излишним. Рассудил просто и цинично: если уж Олег Иванович в Дмитрии души не чает, сыном называет, то наверняка и его закадычный друг Денис ему безусловно импонирует. Птицы одного полёта.
«Какой же ты глупый, наивный и недальновидный человек, – с внутренним презрением подумал Клим Андреевич, наблюдая, как Романцов, разгорячённый, взахлёб рассказывает какую-то очередную душещипательную и, наверняка, приукрашенную историю из жизни своей заштатной поликлиники в Тульской области. – Ничего, поплачешь скоро. Пойдёшь по этапу вместе со своими любимчиками. Научишься жизни на зоне».
От третьей бутылки, уже доставленной помощником, Багрицкий, сделав вид, что сожалеет, отказался, сославшись на загруженный завтрашний день. Прежде чем уйти, он ловким, отработанным движением, под столом, незаметно выключил миниатюрный диктофон, работавший с первых минут его пребывания в кабинете. Потом коротко, без тёплых интонаций, попрощался с распаренным и ничего не подозревающим Олегом Ивановичем и вышел в прохладный, тёмный коридор.
Пока в услугах полковника он не слишком нуждался – эмоциональная исповедь была записана, и этого хватит. Решил, что следующим логичным шагом станет серьёзный, нелицеприятный разговор с самим Жигуновым. Информация, собранная им в селе Перворецком, о новых, наглых похождениях Гардемарина, была слишком серьёзной и сочной, чтобы откладывать её в долгий ящик. Пришло время усилить давление.