Две банки красной икры. Восемьсот рублей за сто сорок грамм, и это ещё по акции. Тамара Павловна выкладывала их на стол бережно, как ювелир — бриллианты. Через четыре часа она будет смотреть, как от этих бриллиантов остаётся только жирный след на чужих губах.
Но пока она об этом не знала.
Для тридцатого декабря погода стояла самая обычная, однако Тамаре было не до улицы. У неё в квартире разворачивалась настоящая войсковая операция под кодовым названием «Новогодний стол». Тамара, женщина сорока восьми лет, главный бухгалтер с двадцатилетним стажем, подходила к этому вопросу так же, как к годовому балансу — всё должно сходиться копейка в копейку, ингредиент к ингредиенту.
Подготовка началась ещё неделю назад. Вооружившись списком, Тамара методично объезжала проверенные точки. За бужениной — только на рынок к знакомому мяснику, который всегда оставлял ей лучший кусок с тонкой прослойкой жирка. За икрой — в специализированный магазинчик, где банки не перемороженные, а икринки одна к одной, янтарные и упругие. Сливочное масло — только восемьдесят два с половиной процента, никакого спреда.
Она выкладывала продукты, любуясь ими, как произведениями искусства.
— Так, форель слабосолёная, триста грамм, — бормотала Тамара, сверяясь с чеком. — Рулет куриный с черносливом, сама крутила, полдня провозилась. Салат «Нежность» — слоями, майонез только на перепелиных яйцах.
Гостей она ждала к шести вечера. Собраться должны были самые близкие: подруга Света, коллега Ирина и двоюродная сестра Лариса. Компания проверенная, интеллигентная.
В два часа дня, когда Тамара только закончила выкладывать сложную мозаику из оливок на заливном, в дверь позвонили.
На пороге стояла тётя Валя.
Валентина Фёдоровна, мамина младшая сестра, была женщиной корпулентной, с громким голосом и совершенно непробиваемой житейской философией. Жила она на другом конце города, на пенсию не жаловалась, но в гости ходить любила страстно — особенно туда, где хорошо кормили.
— Тамарка, открывай! — загудела тётка, протискиваясь в прихожую с огромной сумкой. — Решила пораньше приехать. Думаю, дай племяннице помогу. Салатики там порезать, хлебушек намазать. Одной-то тебе, небось, тяжело.
Тамара застыла с полотенцем в руках.
— Тёть Валь, так я же к шести звала. У меня ещё ничего не готово, я сама даже не переоделась.
— Ой, да брось ты эти церемонии! — отмахнулась тётка, сбрасывая тяжёлое пальто. — Свои же люди. Мешать не буду. Ты иди, прихорашивайся, в душ сходи, а я тут на хозяйстве посижу. Пригляжу, чтобы кошка не стащила чего.
Кошки у Тамары не было уже три года — Мурка умерла от старости, и заводить новую она пока не решалась. Но спорить с тёткой было себе дороже. Валя уже по-хозяйски мыла руки и поглядывала в сторону кухни, откуда доносились ароматы запечённого мяса.
— Ладно, — вздохнула Тамара. — Только ты там ничего не трогай. Всё уже нарезано и разложено. Я сейчас быстро в душ, потом платье поглажу — и накроем вместе.
— Иди-иди, стрекоза, — Валя подтолкнула её в спину. — Я тут тихонечко посижу, телевизор посмотрю. Может, чайку себе налью — с дороги в горле пересохло.
Тамара ушла в ванную. Вода шумела, смывая усталость от двухдневной готовки. Она представляла, как гости ахнут, увидев её фирменный мясной рулет, как будут нахваливать бутерброды с икрой, для которых она специально купила свежайший багет в пекарне за углом. Всё было рассчитано: два багета, пачка масла, две банки икры. По два бутерброда на человека плюс запас. Торт «Пьяная вишня», заказной, с кремовыми розочками, обошёлся в две с половиной тысячи, но Тамара решила не экономить на празднике.
В ванной она провела минут сорок — позволила себе маску для лица и расслабляющий гель. Вышла распаренная, в махровом халате, предвкушая спокойный час перед приходом гостей.
В квартире стояла подозрительная тишина.
Телевизор бубнил что-то про «Иронию судьбы», но привычного тёткиного комментирования слышно не было. Ни возгласов «Ой, дурак какой, Ипполит-то!», ни вздохов про молодого Мягкова.
Тамара вошла в кухню и замерла на пороге.
Тётя Валя сидела за накрытым столом. Перед ней стояла пустая тарелка со следами майонеза и крошками. Выражение лица у неё было сытое и благостное.
Тамара медленно перевела взгляд на блюда.
Красивая пирамида из бутербродов с красной икрой выглядела так, будто по ней прошёлся мародёр. Икры на хлебе не было. Совсем. Желтело сиротливое масло, местами просвечивал багет, но янтарные икринки исчезли, словно их слизали гигантским языком.
— Тётя Валя... — тихо произнесла Тамара. — Где икра?
Валя, не моргнув глазом, вытерла губы салфеткой.
— Ой, Тамарочка, ты знаешь, я попробовала один бутерброд — показалось, горчит. Думаю, дай проверю другой. Вдруг испорченная? Не травить же гостей. Ну и увлеклась немного. Но ты не переживай, масло-то осталось. Оно тоже вкусное. Вологодское, да?
Тамара почувствовала, как к горлу подкатывает тугой ком. Она перевела взгляд на мясную нарезку.
Буженина, нарезанная тонкими, почти прозрачными ломтиками, была разорена. Самые сочные кусочки с середины блюда отсутствовали. Остались только жёсткие краешки с жиром — те, что обычно оставляют на тарелке.
— А мясо? — спросила Тамара упавшим голосом.
— Мясо суховато вышло, — авторитетно заявила тётка. — Я вот те кусочки, что посочнее, выбрала, попробовала. Ну, ничего так, съедобно. Я же с дороги голодная была, Тамар. А ты в ванной пропала на целый час. Что ж мне, желудок портить голодовкой?
Тамара молча подошла к холодильнику, где стоял торт. Открыла дверцу.
На шоколадной глазури зияли проплешины. Все пять кремовых роз, которые венчали кондитерский шедевр, были аккуратно срезаны. Остались только вмятины.
— Розочки я тоже попробовала, — опередила вопрос тётка. — Я же крем люблю, ты знаешь. А бисквит мне вредно — там мучное. Я только верхушечку сняла, никто и не заметит. Ты фруктами заложи. Мандаринками там, киви порежь — ещё красивее будет. Даже моднее.
Тамара закрыла холодильник.
Внутри у неё что-то оборвалось — тихо, как лопнувшая струна.
Дело было не в еде. И даже не в деньгах, хотя, если посчитать, тётка сейчас в один присест уничтожила продуктов тысячи на три. Дело было в другом. В том, с каким будничным, домашним равнодушием Валя растоптала её старания, её двухдневный труд, её желание сделать праздник красивым. И даже не заметила этого.
— Ты чего молчишь-то? — забеспокоилась Валя. — Обиделась, что ли? Тамар, ну свои же люди! Что ты, икры для родной тётки пожалела? Я тебе как мать — после того, как Лидочка ушла, царствие ей небесное. Нарежь колбасы, вон у тебя в холодильнике батон лежит. Никто и разницы не поймёт. Гости же выпить придут, а не закуски твои разглядывать.
При упоминании матери у Тамары дёрнулась щека. Мама умерла пять лет назад. И за эти пять лет тётя Валя научилась использовать её память как отмычку к любому разговору.
Тамара посмотрела на часы. Пять вечера. Через час придут Света, Ира и Лариса.
— Колбасы? — переспросила она. — Чтобы никто не заметил?
— Конечно! — Валя оживилась, почуяв, что гроза вроде бы проходит стороной. — Давай помогу. Где у тебя нож? Сейчас быстренько настрогаем, переложим всё покрасивее, зеленью присыплем — и будет шик-блеск. Ты, главное, не дуйся. Нервные клетки не восстанавливаются.
Тамара молча вышла из кухни.
Она прошла в комнату, взяла телефон. Руки не дрожали. Наоборот — наступило какое-то ледяное, звенящее спокойствие. Такое бывает, когда решение уже принято.
Она открыла общий чат в мессенджере — «Новый год у Тамары».
— Девочки, — записала она голосовое, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У меня форс-мажор. Праздник отменяется.
Через секунду телефон пиликнул. Писала Света: «Что случилось?! Заболела? Трубу прорвало?»
Тамара нажала вызов.
— Нет, Свет, я здорова. Просто тётя Валя приехала пораньше. Она уже продегустировала всё меню. Икру съела — всю, с бутербродов слизала. С торта розы срезала. Буженину обглодала. Говорит, проверяла качество.
В трубке повисла пауза.
— В смысле? — переспросила Света. — Всю икру? Прямо с бутербродов?
— Прямо с бутербродов. А масло оставила. Сказала, так тоже вкусно.
— Слушай... это же клиника какая-то. И что ты теперь будешь делать?
Тамара посмотрела в коридор, где тётка уже гремела посудой, пытаясь «замаскировать» следы своего набега.
— Знаешь что, Свет, — сказала Тамара громко, так, чтобы было слышно в кухне. — Тётя Валя сказала, что очень голодная была. И что для родни ничего не жалко. Думаю, она права. Еды у неё внутри теперь достаточно. Банкет переносится к ней.
— К кому — к ней? К тёте Вале?
— Именно. Она живёт на Ленина, сорок два. Вы же на машине с Ирой? Вот и езжайте туда. Ларисе тоже напишу. Скажу — сюрприз от шеф-повара. Фирменное блюдо вечера — фаршированная тётка.
Тамара положила трубку и вернулась в кухню.
Валя стояла с ножом над остатками рулета, пытаясь срезать обкусанный край, чтобы выглядело поприличнее.
— Тётя Валя, — сказала Тамара спокойным, ровным тоном. Таким она разговаривала с подрядчиками, которые срывали сроки. — Оставь рулет. Одевайся.
— Куда это? — опешила тётка. — Гости же скоро придут.
— Гости не придут. Я им позвонила. Сказала, что ты всё съела и праздник переносится к тебе.
Глаза у Вали стали круглыми, как те самые блюдца, с которых она подъедала буженину.
— Ты что, совсем? — выдохнула она. — Ко мне домой? У меня же пусто! У меня даже хлеба нет! Я же к тебе ехала!
— Ну, хлеб купишь по дороге, — пожала плечами Тамара. — А закуска уже есть. Внутри. Икра, буженина, крем с торта. Ты же наелась? Вот и развлекай гостей. Ты же любишь компании.
— Тамара! — взвизгнула тётка. Нож в её руке задрожал. — Ты не посмеешь! Это позор! Родную тётку выгонять! Из-за какой-то еды!
— Не из-за еды. Из-за неуважения. Собирайся. Такси я уже вызвала.
Валя уходила шумно.
Она кричала, что проклянёт племянницу до седьмого колена. Что ноги её больше здесь не будет. Что Тамара — бессердечная эгоистка, пожалевшая для одинокой пожилой женщины ложку салата. Что покойница Лида, Тамарина мать, в гробу переворачивается от такой дочери.
Она попыталась прихватить с собой сумку. Тамара заметила, что туда уже перекочевали банка шпрот и палка той самой «докторской», которую тётка предлагала нарезать вместо деликатесов.
— Положи на место, — тихо сказала Тамара.
— Да подавись ты своей колбасой! — швырнула батон тётка. — Чтоб этот стол тебе поперёк горла встал!
Когда дверь за ней захлопнулась, в квартире наступила звенящая, чистая тишина. Даже телевизор как будто притих — Женя Лукашин на экране растерянно моргал, словно тоже не понимал, что сейчас произошло.
Тамара прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол.
Ей не было жалко ни еды, ни испорченного вечера. Ей было противно. Противно от того, что близкий человек может вот так просто, походя, растоптать твои старания — и даже не понять, что сделал что-то не так. Прикрываясь родством. Прикрываясь памятью мамы. Прикрываясь словом «свои».
Телефон пиликнул.
Писала Лариса — двоюродная сестра по отцовской линии, дочь дяди Коли, который давно жил в другом городе.
«Тамка, ты серьёзно? К Вальке мы точно не поедем, даже не уговаривай. Созвонились с девчонками. Сейчас заскочим в супермаркет — пиццу возьмём, суши закажем. Через полчаса будем. Не вздумай там реветь. Чайник ставь».
Тамара улыбнулась — впервые за последний час.
Она поднялась с пола, прошла на кухню.
На столе царил разгром. Обезглавленные бутерброды смотрели на неё с немым укором. Изуродованный рулет. Выпотрошенный торт.
Тамара взяла большое мусорное ведро.
Одним движением она смахнула туда остатки бутербродов с маслом. Следом полетел обглоданный рулет. Торт с проплешинами вместо роз она вытащила из коробки и тоже отправила в ведро.
И почувствовала странное, злое, освобождающее облегчение.
Словно выбрасывала не еду, а годы терпения. Годы вежливых улыбок в ответ на хамство. Годы молчания, когда хотелось кричать. Годы попыток быть «хорошей девочкой» для родни, которая этого никогда не ценила.
Она достала из шкафа банку солёных огурцов — сама закатывала летом, на даче. Открыла пачку простых крекеров. Нарезала сыр, который тётка не обнаружила в глубине холодильника за кастрюлей с борщом.
Через полчаса раздался звонок в дверь.
Девчонки ввалились шумной толпой — раскрасневшиеся с мороза, в облаке снежинок и смеха. Света несла коробку с пиццей, Ирина — пакет с суши, Лариса — бутылку шампанского.
— Ну ты даёшь, мать! — Света с порога сунула ей коробку. — Я всегда знала, что Валька — танк без тормозов. Но чтобы вот так... Икру слизать! С готовых бутербродов! Это надо додуматься!
— Между прочим, я ей звонила, — хихикнула Лариса, стягивая сапоги. — Спрашиваю: «Тёть Валь, мы к вам едем, что к столу купить?» Так она меня послала! Сказала, что мы все неблагодарные, и дверь не откроет.
— Ну и замечательно, — сказала Тамара, расставляя на столе простые белые тарелки. — Садитесь. У нас сегодня вечер итальянской кухни. Пицца, суши и огурцы собственного посола.
— И спокойствие, — добавила Ирина, разливая шампанское. — Самое главное блюдо.
Они просидели до глубокой ночи.
Смеялись, вспоминали истории про родственников — у каждой нашлась своя «тётя Валя». Обсуждали выросшие тарифы на коммуналку, нового директора в Светиной конторе, планы на январские каникулы. Стол был простой, без изысков, но Тамаре было вкусно. Вкуснее, чем было бы с той самой бужениной.
В двенадцать ночи, когда они уже чокались шампанским под бой курантов, у Тамары пиликнул телефон.
Сообщение от тёти Вали.
«Бог тебе судья, Тамара. У меня давление поднялось от нервов. 160 на 100. Хоть бы хлеба передала, раз уж выгнала родную тётку на улицу. Я же голодная сижу».
Тамара прочитала. Хмыкнула. И нажала кнопку «Заблокировать».
— Кто там пишет? — спросила Света, намазывая паштет на крекер.
— Спам, — ответила Тамара. — Реклама благотворительного фонда помощи голодающим.
Она отложила телефон, взяла чашку с чаем, откусила кусок остывшей пиццы — и вдруг поняла, что этот Новый год начался правильно.
Чисто.
Без лишнего груза.
Без кремовых розочек — но и без горького привкуса, который остаётся, когда терпишь то, что терпеть не нужно.