Тридцатого декабря я достала чемодан.
Двенадцать лет брака. Сын-пятиклассник. Трёхкомнатная квартира, за которую мы ещё выплачивали ипотеку. И я складывала вещи, чтобы уйти. Потому что мой муж так и не смог сказать своей матери одно простое слово.
«Нет».
Но началось всё двумя с половиной месяцами раньше.
В тот октябрьский вечер Антон пришёл с работы и с порога заявил:
— Мама приезжает на реабилитацию. Ей после операции нужен уход, а там у неё никого нет.
Я даже не сразу поняла, о чём речь. Какая реабилитация? Какой уход? Галина Петровна жила в своём городе, в двух часах на поезде, и за двенадцать лет нашего брака приезжала от силы раз пять. Каждый раз — короткие визиты на пару дней, после которых я неделю приходила в себя.
— Подожди, а что случилось? — уточнила я.
— Ей ногу прооперировали, сустав, — махнул рукой Антон. — Теперь ходить тяжело, нужен покой и забота.
— И надолго она к нам?
— На месяц, может, полтора, — как о чём-то само собой разумеющемся ответил муж. — Пока не окрепнет.
Я хотела сказать, что у нас трёхкомнатная квартира, но одна комната — детская Никиты, вторая — наша спальня, а третья — зал, он же моя рабочая зона. Что сыну десять лет и ему нужно личное пространство. Что я работаю из дома переводчиком и мне необходима тишина.
Но Антон уже ушёл переодеваться. А я так и осталась стоять в коридоре с открытым ртом.
Галина Петровна приехала через три дня. Антон лично встретил её на вокзале и привёз домой на такси. Я к этому моменту уже смирилась с неизбежным и даже постелила на гостевом диване в зале чистое бельё.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Как добрались?
— Еле-еле, — страдальчески вздохнула свекровь. — Нога болит, спина ноет, голова кружится. Думала, не доеду.
При этом выглядела она на удивление бодро для человека после серьёзной операции. Румяная, в новом пальто, с двумя огромными чемоданами. Не сумка на неделю — чемоданы. Два.
Тогда я не придала этому значения. Зря.
— Леночка, а чаю можно? И поесть бы чего-нибудь домашнего, а то в поезде такую гадость подают, я ничего не смогла проглотить.
Я молча пошла на кухню. Заранее приготовила ужин, расставила тарелки, даже салфетки положила. Хотела произвести хорошее впечатление, наладить отношения с самого начала.
Наивная.
Первая неделя прошла относительно спокойно. Галина Петровна днём лежала на диване, смотрела телевизор и периодически требовала то чаю, то воды, то сходить в аптеку за какими-то лекарствами. Антон уезжал на работу рано и возвращался поздно, а я разрывалась между своими заказами и обслуживанием свекрови.
— Леночка, а ты чем занимаешься целыми днями? — как-то спросила она, заглянув ко мне в спальню, которая по совместительству была и рабочим кабинетом.
— Работаю, — коротко ответила я, не отрываясь от ноутбука. — Я переводчик, делаю заказы удалённо.
— А-а-а, — протянула свекровь с таким видом, будто я сообщила, что целый день раскладываю пасьянс. — Ну это разве работа. Сидишь дома, кнопки нажимаешь. Вот в наше время люди на заводах работали, на ногах по восемь часов стояли.
Я промолчала. За двенадцать лет научилась не реагировать на подобные замечания. Толку всё равно никакого, а нервы целее.
Настоящие проблемы начались на второй неделе.
Галина Петровна вечером позвала нас с Антоном в зал для «важного разговора». Она сидела на диване с таким видом, будто собиралась оглашать завещание.
— Антоша, мне здесь очень неудобно спать. Диван продавленный, жёсткий, я всю ночь ворочаюсь. А мне сейчас покой нужен, чтобы быстрее восстановиться.
— Мам, ну а что делать? — растерялся Антон. — Другого дивана у нас нет.
— Так у вас в спальне кровать нормальная, — как бы невзначай заметила свекровь. — Широкая, с ортопедическим матрасом. Я когда мимо проходила, присела ненадолго — такой комфорт.
Я напряглась. Уже понимала, к чему всё идёт.
— И что ты предлагаешь? — осторожно спросил Антон.
— Ну вы же молодые, вам и на диване можно, — рассудила Галина Петровна тоном, не допускающим возражений. — А мне для здоровья нужны нормальные условия. Это же временно, пока я не поправлюсь.
Антон посмотрел на меня. Я посмотрела на Антона. Между нами повисла пауза, в которой я отчаянно пыталась донести до него взглядом: «Не смей соглашаться».
— Мам, ну это как-то странно, — попытался возразить он. — Это же наша с Леной спальня.
И тут она произнесла это. Фразу, которую я потом слышала десятки раз и которая стала для меня как красная тряпка для быка.
— Антоша, это же мама. Я тебя родила, вырастила, всю жизнь тебе посвятила. А ты мне в нормальной кровати отказываешь?
Её «это же мама» прозвучало как козырный туз, выложенный на стол в решающий момент. Антон сразу как-то сник, виновато опустил глаза.
— Лен, может, правда временно? — повернулся он ко мне. — Маме ведь и правда тяжело.
Я хотела сказать много чего. Что я тоже устаю. Что мне тоже нужен нормальный сон. Что это мой дом и моя спальня. Но посмотрела на его растерянное лицо — и сдалась.
— Ладно. Временно.
Это была моя первая ошибка.
В спальню Галина Петровна переехала в тот же вечер. Не на следующий день — в тот же вечер. Перетащила туда свои чемоданы, разложила на тумбочке лекарства, развесила в шкафу вещи. Я смотрела на это и не узнавала свою комнату.
— Леночка, а занавески здесь надо бы поменять, — заметила свекровь, оглядывая обстановку. — Эти какие-то мрачные, давят на психику. И покрывало слишком пёстрое, от него рябит в глазах.
— Галина Петровна, вам же тут временно жить, — напомнила я, стараясь держать голос ровным. — Зачем что-то менять?
— Ну так мне же комфортно должно быть, — удивилась она так искренне, будто я сморозила несусветную глупость. — Как я буду восстанавливаться в такой обстановке?
Я ушла на кухню. Долго стояла, глядя в окно на тёмный двор. Антон пришёл следом, обнял за плечи.
— Ну потерпи немного. Мама скоро окрепнет и уедет.
— Когда — скоро?
— Ну месяц-полтора, как врачи сказали.
Месяц-полтора. Я вздохнула и пошла застилать диван в зале. Теперь это была наша с Антоном временная спальня.
Ноябрь тянулся невыносимо медленно. Галина Петровна прочно обосновалась в бывшей супружеской спальне и выходила оттуда только поесть и в ванную. При этом она постоянно требовала внимания.
— Леночка, принеси градусник.
— Леночка, таблетки закончились, надо в аптеку.
— Леночка, почему суп холодный? Я же просила горячий.
— Леночка, подушка сбилась, поправь.
Я работала до двух ночи, потому что днём не успевала из-за бесконечных просьб. Спала на продавленном диване, куда периодически запрыгивал кот и укладывался прямо мне на голову. Антон храпел рядом так, что, наверное, соседи слышали. Я постоянно не высыпалась, срывала сроки по заказам, получала недовольные письма от клиентов.
А Галина Петровна тем временем цвела. Щёки порозовели, глаза заблестели, аппетит появился отменный. Для человека «после тяжёлой операции» она подозрительно бодро перемещалась по квартире, когда думала, что я не вижу.
— Мам, ты отлично выглядишь, — радовался Антон за ужином. — Видимо, домашний уход тебе на пользу.
— Да, сынок, мне у вас нравится, — кивала она, накладывая себе добавку. — Тихо, спокойно, Леночка заботится. Прямо санаторий.
Я чуть не подавилась. Санаторий. А я, значит, обслуживающий персонал.
В конце ноября произошло то, чего я уже подсознательно ждала. Галина Петровна вызвала сына на очередной «серьёзный разговор».
— Антоша, мне в спальне душно. Воздух спёртый, дышать тяжело. А для выздоровления нужен свежий воздух.
— Так можно форточку открывать, — предложил Антон.
— Открываю, но всё равно не хватает. Вот у Никитки в детской хорошо — окно большое, солнце по утрам. Мне бы туда перебраться.
Я мыла посуду на кухне и замерла с тарелкой в руках.
— Мам, но там Никита живёт. Это его комната.
— Он маленький, ему везде хорошо, — отмахнулась свекровь. — Поставите ему раскладушку в коридоре или здесь, в зале. А я в детской полежу, там для здоровья лучше.
Тарелка звякнула о раковину. Я вытерла руки и вышла в зал.
— Никита не будет спать в коридоре.
— Леночка, мы просто обсуждаем варианты.
— Нет. Это комната моего сына. Там его вещи, учебники, игрушки. Он никуда не переедет.
— Антоша, — Галина Петровна повернулась к сыну, — скажи ей.
Антон переводил взгляд с матери на меня и обратно. На лице — мучительное желание провалиться сквозь пол.
— Лен, может, как-то можно... — неуверенно начал он.
— Нет, — отрезала я. — Детскую она не получит.
Свекровь поджала губы и демонстративно отвернулась к окну. В квартире повисла тишина.
После этого разговора жить стало невыносимо. Галина Петровна обиделась и перестала разговаривать со мной напрямую. Только через сына.
— Антоша, передай Лене, что мне нужно лекарство.
— Антоша, скажи Лене, что суп пересолен.
— Антоша, Лена слишком громко разговаривает по телефону, мне отдыхать мешает.
Антон метался между нами, пытаясь примирить, но становилось только хуже.
— Мам, ну пойми, Лена тоже устаёт.
— А я не устаю? Я больной человек, а меня тут не ценят.
— Лен, уступи маме хоть в чём-то.
— Я уже уступила спальню. Сколько можно?
А Галина Петровна нашла новую тактику. Она стала заходить в детскую «просто посмотреть» и подолгу там задерживаться.
— Хорошая комната, — говорила она, усаживаясь на кровать Никиты. — Светлая, просторная. Вот бы мне такую.
Никита косился на бабушку и молчал. Он вообще стал избегать дома — уходил к друзьям, на секцию, куда угодно, лишь бы не слышать эти бесконечные вздохи.
Декабрь принёс новый удар. До Нового года оставалось три недели, когда Галина Петровна торжественно объявила:
— Антоша, я решила остаться до весны. Зимой ехать опасно — дороги скользкие, упаду, снова ногу повредю.
Я в этот момент расставляла игрушки на ёлке и чуть не свалилась с табуретки.
— До весны?
— Ну да. Мне здесь хорошо, уход отличный. Зачем возвращаться в пустую квартиру?
— Мы договаривались на месяц-полтора, — напомнила я. — Уже два прошло.
— И что? Я ещё не окрепла. Антоша, ты же не выгонишь родную мать?
— Конечно нет, — мгновенно отозвался мой муж. — Живи сколько нужно.
Я посмотрела на него. Он отвёл глаза.
— Нам надо поговорить, — сказала я. — Наедине.
Разговор состоялся на кухне, полушёпотом.
— Антон, это переходит все границы. Твоя мама два месяца живёт в нашей спальне, относится ко мне как к обслуге, и теперь собирается остаться до весны?
— Она болеет.
— Она прекрасно себя чувствует! Ты видел, как она вчера носилась по квартире, когда решила, что я передвинула её крем в ванной?
— Это был стресс.
— Антон, очнись, — я схватила его за руку. — Она дважды пыталась выселить нашего сына из его комнаты. Никита боится приходить домой.
— Не преувеличивай.
— Вчера он спросил, можно ли пожить у Саши Морозова до Нового года. Десятилетний ребёнок хочет сбежать из собственного дома!
Антон замолчал.
— Это же мама, — выдавил он наконец. — Я не могу её выгнать.
— А я больше так не могу. У меня заказы горят, клиенты ругаются. Я не сплю нормально два месяца. Твоя мама считает, что я обязана выполнять любой её каприз.
— Потерпи ещё немного.
— Я терплю два месяца. А до этого терпела двенадцать лет. Сколько ещё?
Он развёл руками.
— Что ты предлагаешь?
— Либо она уезжает — либо ухожу я, — выпалила я. — Выбирай.
Антон выбрал молчание. Не сказал ни «да», ни «нет» — просто ушёл смотреть телевизор. Я осталась одна, чувствуя себя полной дурой.
Позвонила подруге Свете, выплеснула всё.
— Ультиматум мужу? — присвистнула она. — Серьёзно. И что дальше?
— Не знаю. Он молчит.
— Значит, не хочет выбирать.
— Света, я на стену лезу.
— А ты реально готова уйти?
Я задумалась. Любила Антона, любила наш дом, нашу семью. Но последние два месяца превратились в кошмар.
— Не знаю, — честно сказала я. — Но так жить точно не готова.
За неделю до Нового года Галина Петровна пошла в решающую атаку.
Вечером, когда Никита делал уроки, она зашла к нему и села на край кровати.
— Никитушка, ты бабушку любишь?
— Люблю, — осторожно ответил сын.
— А раз любишь — уступишь комнатку? Мне для здоровья, а ты поживёшь в другом месте. Там тоже хорошо. Давай прямо сейчас вещи перенесём?
В дверях появилась я. Услышала конец разговора и похолодела от злости.
— Галина Петровна, выйдите из комнаты сына.
— Мы просто разговариваем.
— Выйдите.
Свекровь встала и направилась к двери. Проходя мимо, бросила:
— Вот так ты со мной. Больная старуха для тебя хуже собаки.
Я опустилась рядом с Никитой.
— Ты в порядке?
— Да. Бабушка хотела мою комнату забрать.
— Слушай меня внимательно. Ты не должен ничего отдавать. Это твоя комната. Понял?
Он кивнул. На лице — явное облегчение.
Тем же вечером я вытащила Антона на лестничную площадку.
— Твоя мать только что манипулировала нашим десятилетним сыном, чтобы выселить его из комнаты.
— Она просто поговорить хотела.
— Она сказала ребёнку: «Давай прямо сейчас вещи перенесём». Это — «поговорить»?
Муж замялся.
— Мама иногда перегибает.
— Иногда? Два с половиной месяца она занимает нашу спальню, пытается выжить сына из детской, а ты говоришь «иногда»?
— Что ты хочешь?
— Чтобы ты определился, на чьей ты стороне. Я серьёзно говорила: или она уезжает — или я ухожу с Никитой.
— Куда?
— К маме. Она давно зовёт.
Он помолчал.
— Дай время подумать.
— До Нового года неделя. Думай быстро.
Дни шли, ничего не менялось. Галина Петровна царствовала в спальне, Антон молчал, а я начала собирать вещи.
Двадцать восьмого декабря купила билеты к маме. На себя и Никиту. Только в одну сторону.
— Мам, мы к бабе Тане поедем? — обрадовался сын. — Я соскучился!
— Да. Встретим там Новый год.
— А папа?
— Папа останется.
Никита не стал спрашивать почему.
Тридцатого декабря я достала чемодан.
Антон зашёл и замер на пороге.
— Серьёзно?
— Абсолютно.
— Лен, давай поговорим.
— Мы говорили. Неделю назад, две, месяц. Ничего не меняется.
— Я не могу выгнать мать.
— Я не прошу выгнать. Прошу, чтобы она вернулась к себе. У неё там квартира.
— Она говорит, ей одиноко.
— А мне здесь каково? — я бросила в чемодан стопку свитеров. — Я чужая в собственном доме. Твоя мать смотрит на меня как на прислугу, которая плохо справляется.
Антон сел на край дивана, обхватил голову руками.
— Не знаю, что делать.
— Я знаю. Завтра в десять наш поезд.
— Надолго?
Я пожала плечами.
— Как ты решишь.
Галина Петровна узнала за ужином.
— Лена уезжает к маме, — сообщил Антон. — С Никитой.
— Вот как? — свекровь даже бровью не повела. — Скатертью дорожка. Без неё спокойнее будет.
Я встала и вышла. Знала: останусь — скажу лишнее.
Антон догнал в коридоре.
— Слышала, что мама сказала?
— Слышала. «Скатертью дорожка».
— Она не это имела в виду.
— Именно это. Твоя мама считает меня помехой. Хочет, чтобы я исчезла, а ты остался с ней. Как в детстве.
— Неправда.
— Правда. И ты либо признаёшь это — либо нет.
Ночь я не спала. Лежала на проклятом диване, смотрела в потолок.
Любила Антона. Двенадцать лет вместе, сын, общие мечты. И всё рушилось из-за того, что он не мог сказать матери «нет».
Под утро задремала, а проснулась от громких голосов на кухне.
Тихонько подошла к двери.
— Мам, я не хочу потерять семью, — говорил Антон.
— Какая это семья? — фыркнула Галина Петровна. — Лена тебя не любит, только использует. Ты ей нужен как кошелёк.
— Это неправда.
— Правда, сынок. Я годами молчала, но скажу: она тебе не пара. Заслуживаешь лучшего.
— Мам, я люблю Лену.
— Любишь? После того как она выживает меня из дома?
— Никто не выживает. Просто ты здесь почти три месяца, и нам всем тяжело.
— Тебе тяжело от родной матери?
Я услышала достаточно. Вернулась, начала одеваться.
В девять утра чемоданы стояли у двери. Никита одет и готов.
Антон вышел в коридор. Лицо странное — решительное и растерянное одновременно.
— Подожди.
— Такси через полчаса.
— Знаю. Минуту.
Он зашёл к матери. Приглушённые голоса, слов не разобрать.
Через несколько минут вышел. За ним — Галина Петровна в халате.
— Мама завтра уезжает домой.
Я решила, что ослышалась.
— Что?
— Заказал билет на первое января. Дневной поезд.
Галина Петровна стояла с каменным лицом.
— Антоша, ты меня предал. Променял родную мать на эту женщину.
— Мам, я никого не предал. Я выбрал свою семью. Можешь приезжать в гости, мы любим тебя. Но жить здесь постоянно — нет.
— Значит, вот так, — она развернулась к комнате. В дверях обернулась. — Запомни этот день. Когда тебе будет плохо — не приеду.
Дверь захлопнулась.
Я стояла, не зная что сказать.
— Ты серьёзно? — выдавила наконец.
— Абсолютно, — Антон взял меня за руки. — Лен, я идиот. Мне понадобилось два с половиной месяца и угроза развода, чтобы понять очевидное.
— Что ты понял?
— Что выбираю тебя. И Никиту. Мама важна, но вы — важнее.
— А «это же мама»?
— Это мама, — кивнул он. — Но ты — моя жена. Никита — мой сын. Вы — моя семья. Мама может быть частью семьи. Но не вместо неё.
С плеч словно свалилась гора.
— Мне всё равно надо к маме. Билеты куплены, она ждёт.
— Конечно. Только ненадолго?
— Три дня. Вернёмся третьего.
Антон обнял меня. Никита подбежал, обхватил нас обоих.
— Мы всё-таки вместе на Новый год?
— Будем, сынок, — ответил Антон. — Немного позже.
Новый год мы с Никитой встретили у бабушки Тани. Весело, шумно, огромный стол.
Антон звонил каждые два часа. Рассказывал, как провожал мать, как она обижалась до последнего, как демонстративно не попрощалась на вокзале.
— Сказала, что ноги её не будет в нашем доме.
— Погорячилась, — ответила я. — Пройдёт время, забудет.
— Думаешь?
— Уверена. Это же твоя мама.
Он засмеялся.
— Когда ты говоришь — звучит совсем по-другому.
Третьего января мы вернулись. Антон встретил нас с цветами и шариками.
Квартира — чистая, проветренная. Ни следа Галины Петровны. Даже запах её духов выветрился.
— Бельё поменял, всё перестирал, — сообщил муж. — Хотел, чтобы ты вернулась в нормальный дом.
Я зашла в спальню. Нашу спальню. Свежее бельё, цветы на тумбочке.
— Красиво.
— Старался.
Из детской донёсся радостный крик Никиты — всё на месте.
— С Новым годом нас? — спросил Антон.
— С Новым годом.
Мы обнялись. И впервые за долгое время я почувствовала себя дома.
По-настоящему.
Через две недели позвонила Галина Петровна. Голос сухой, деловой.
— Антон, помоги с коммуналкой.
— Хорошо, мам, завтра переведу.
— И ещё... Может, на Восьмое марта приеду. На денёк.
— Приезжай. Будем рады.
Я услышала, показала мужу большой палец. Он улыбнулся.
Жизнь налаживалась. Не идеально, не без шероховатостей — но налаживалась.
Главное — мы вместе. Все трое. В своей квартире. В своих комнатах.
А это, как оказалось, дорогого стоит.