Рассказ «Проверка на прочность»
Запах в нашей квартире теперь всегда один и тот же — смесь детской присыпки, кислых срыгиваний и вечного, неистребимого перегара от подгоревшей каши. Я смотрела на трещину на своей любимой кружке и чувствовала, как внутри меня медленно, по миллиметру, натягивается струна. Сын не затихал уже четвертый час. Его крик не был похож на человеческий голос, это была сирена, прошивающая мозг насквозь.
Мои волосы, собранные в тугой и грязный пучок, казалось, болели у корней. Я не помнила, когда в последний раз ела сидя. Или когда в последний раз видела в зеркале не бледную тень с темными провалами вместо глаз, а ту Диану, которая два года назад бегала на свидания в летящем платье.
Дверной замок щелкнул. Максим. Сердце екнуло, но не от радости, а от липкого, позорного страха. Успела? Нет, не успела.
— Диана, это что, снова пельмени? — голос мужа разрезал тишину коридора еще до того, как он снял ботинки.
Он вошел в кухню, пахнущий морозом и офисным парфюмом, такой чистый, отглаженный, чужой. Его взгляд брезгливо скользнул по горе грязной посуды в раковине и остановился на мне. Я стояла, качая на руках заходящегося в плаче Темку, и пыталась свободной рукой выловить из кастрюли слипшиеся куски теста.
— Тема плачет с обеда, Максим. У него зубы, — я попыталась сказать это спокойно, но голос дрогнул, превращаясь в жалкое оправдание.
— У всех зубы, — отрезал он, швыряя ключи на стол. Звук удара металла о дерево заставил меня вздрогнуть. — Моя мать троих вырастила без памперсов и мультиварок. У нее дома всегда пахло пирогами, а не... этим. Ты понимаешь, что я пашу по двенадцать часов, чтобы вы ни в чем не нуждались? Я хочу приходить в дом, а не в притон для умалишенных.
В этот момент в дверь позвонили. Тихий, интеллигентный звонок. Марина Викторовна. Она всегда появлялась именно тогда, когда я была максимально слаба. Словно чувствовала запах моей неудачи через две остановки метро.
Она вошла, не снимая пальто, и сразу же достала из сумочки белоснежный платок. Провела по полке в прихожей и скорбно поджала губы, глядя на серый след пыли.
— Здравствуй, Дианочка, — вздохнула она так, будто я только что призналась в совершении тяжкого преступления. — Опять у тебя ребенок заходится. Ты бы хоть на руки его взяла по-человечески. Ты даже ребенка удержать нормально не можешь, вся какая-то дерганая. Неудивительно, что он орет.
Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Максим посмотрел на мать, потом на меня, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего — полное, абсолютное согласие с ней.
— Действительно, мам, — бросил он, подходя к плите. — Она даже сварить ничего не может.
Он взял тарелку с моими несчастными пельменями — моим единственным ужином, который я так и не успела попробовать, — и одним резким движением вывалил все в мусорное ведро.
— Мы закажем пиццу, — чеканя слова, произнес он. — А ты, Диана, приведи себя в порядок. На тебя смотреть тошно. Ты не мать, ты какое-то недоразумение.
Сын в моих руках закричал еще громче, а я стояла и смотрела на пустую кастрюлю, чувствуя, как внутри что-то окончательно оборвалось.
***
Я смотрела, как в мусорном ведре исчезает мой ужин. Слипшиеся, жалкие пельмени поверх кофейной гущи. В голове вдруг стало очень тихо. Крик Темки перестал быть звуком, он стал вибрацией где-то в позвоночнике.
Марина Викторовна, не снимая своего кашемирового пальто, уже прошла в комнату. Она включила свет — яркий, безжалостный — и начала поправлять шторы. Максим стоял у плиты, спиной ко мне, и что-то сосредоточенно листал в телефоне. Выбирал пиццу. С анчоусами, наверное. Он любит с анчоусами. А у меня от них изжога, но разве это важно?
Я медленно подошла к нему. Темка на моих руках уже не кричал, а просто икал, всхлипывая всем крошечным тельцем.
— Максим, — позвала я. Голос был чужим, ровным, без единой интонации.
— Что еще? — он даже не обернулся. — Заказать тебе салат? Чтобы ты хоть немного в форму пришла?
— Нет. Возьми ребенка.
Он замер. Медленно, словно нехотя, повернул голову. На его лице было написано такое искреннее недоумение, будто я попросила его подержать в руках раскаленный уголь.
— В смысле? Диан, я только что с работы. Я устал.
— Возьми. Ребенка.
Я не ждала ответа. Я просто вложила тяжелый, пахнущий молоком и слезами сверток ему в руки. Максим инстинктивно подхватил сына, и Темка, почувствовав чужие, жесткие руки, закричал с новой силой.
— Диана, ты чего? Ты куда? — взвизгнула из комнаты свекровь, выплывая в коридор. — Он же упадет! Максим не умеет!
Я проигнорировала ее. Я просто прошла в прихожую. Мои пальцы не слушались, я дважды промахивалась мимо петель пуховика. Внутри все дрожало, но снаружи я была каменной.
— Раз я никчемная, — я начала застегивать молнию, глядя прямо в глаза мужу. — Раз ты знаешь, как правильно. Раз твоя мама вырастила троих без памперсов... Вот. Покажите мне мастер-класс. У него зубы. Он не ел три часа. В сумке есть чистые боди, потому что этот он сейчас описает.
— Ты куда собралась?! — рявкнул Максим, пытаясь перекричать ультразвук, в который превратился голос сына. — Диана, вернись! Это не смешно!
— Я пойду побуду «каким-то недоразумением» на свежем воздухе. Ключи и телефон оставляю на тумбочке. Чтобы не отвлекаться на твой «отдых» после работы.
Я положила смартфон рядом с его ключами. Марина Викторовна стояла, прижав руки к щекам, ее лицо из благородно-скорбного стало багровым.
— Ты мать или кто?! — пронзительно выкрикнула она. — Бросаешь дитя?! Мы же полицию вызовем! Это же... это же оставление в опасности!
— В опасности? — я горько усмехнулась, уже открывая входную дверь. — В опасности рядом с родным отцом и «лучшей бабушкой на свете»? Ну уж нет. Вы же справитесь. Вы же идеальные.
Я вышла в подъезд. Холодный воздух лестничной клетки обжег легкие. За закрытой дверью я услышала, как Максим что-то кричит, как упало что-то тяжелое (наверное, табуретка), и как заливается в истерике Тема.
Я спускалась по лестнице, и с каждой ступенькой мне становилось все труднее дышать. Но я не остановилась. Я вышла на улицу. Шел мелкий, колючий снег. Я была без шапки, в домашних трениках, торчащих из-под пуховика, и в старых кроссовках на босу ногу.
Я дошла до ближайшего парка и села на ледяную скамейку. В кармане нащупала пятьсот рублей — заначка «на хлеб». Впервые за полгода я была одна. Без коляски. Без слинга. Без бесконечного «уа-уа».
Через сорок минут начался ад. Я знала, что сейчас происходит дома. Максим, скорее всего, пытается запихнуть в Темку холодную смесь. Марина Викторовна бегает вокруг с советами про «перетянуть животик». А сын... сын просто хочет ко мне.
У меня заныла грудь. Физически, до боли. Прилив молока окрасил футболку под курткой темными пятнами. Я сидела и плакала, глядя на пустые качели. Я чувствовала себя последней дрянью на свете. Я чувствовала себя преступницей. Но вместе с этим я чувствовала что-то еще. Что-то похожее на лед, который наконец-то начал трескаться.
Я просидела в парке ровно два часа. Мои ноги онемели от холода. Когда я вернулась к подъезду, я увидела в окне нашей кухни свет. Там метались две тени.
Я поднялась на этаж. Дверь была не заперта. Видимо, кто-то выходил или ждал меня.
В квартире стояла странная тишина. Пахло чем-то горелым и... коньяком?
Я зашла в кухню. Картина была достойна кисти сюрреалиста. Максим сидел на полу, привалившись спиной к посудомойке. Его чистая рубашка была залита смесью, волосы торчали клочьями. На столе стояла открытая бутылка из бара, а рядом — початая пачка пиццы. Марина Викторовна сидела на стуле, закрыв лицо руками. Ее идеальная прическа рассыпалась.
Темка спал у Максима на руках. Спал, судорожно вздыхая во сне.
— Вернулась... — прохрипел Максим, не поднимая головы. — Ты вернулась.
— Как успехи? — тихо спросила я, снимая мокрую куртку. — Пирогами пахнет?
***
Марина Викторовна молча встала, поправила сбившийся набок платок и, не глядя на меня, вышла из кухни. Я слышала, как в прихожей шуршит ее дорогое пальто, как щелкает замок. Она ушла по-английски, оставив после себя запах валидола и поражения.
Максим продолжал сидеть на полу. Темка во сне причмокивал, вцепившись крошечными пальцами в его грязный воротник.
— Она сказала, что я тряпка, — тихо произнес Максим, глядя в пустоту. — Сказала, что я не могу приструнить собственную жену. А потом Тема начал синеть от крика. Я пытался дать ему соску, а он... он просто выгибался дугой. Я испугался, Диан. По-настоящему испугался, что он сейчас задохнется.
Я подошла и села на корточки рядом. Взяла его за руку. Рука была ледяной и дрожала.
— Ты думал, я здесь в бирюльки играю? — спросила я, и в моем голосе не было злорадства. Только бесконечная, выжженная пустыня.
— Я не думал. Я вообще не думал, Диана. Мне казалось, что дома все происходит само собой. Как в детстве у мамы. Я прихожу — чисто, я ухожу — чисто. Я не знал, что за этим «чисто» стоит твой ад.
Он поднял на меня глаза. В них больше не было того лощеного превосходства офисного льва. Только растерянность человека, чей мир перевернулся за 120 минут.
— Прости за пельмени, — он шмыгнул носом, как мальчишка. — И за «недоразумение»... Я просто... я дурак.
Мы просидели так долго. Темка перекочевал в кроватку, даже не проснувшись. Мы доели холодную пиццу прямо из коробки, сидя на полу в кухне, где в мусорном ведре все еще лежали мои несчастные пельмени.
— Диан, — Максим заговорил, когда за окном уже начало сереть небо. — Я все понял. Правда. Но так больше нельзя. Ты на грани, я теперь это вижу. Давай так: с понедельника мы ищем ясли или няню на полдня. Частную, хорошую. Я найду подработку, закрою этот вопрос. А ты... ты выходи на работу. Хотя бы на полставки.
Я замерла с куском пиццы в руке. Мое сердце, которое только что начало оттаивать, вдруг снова сжалось.
— Максим, ему восемь месяцев. Какие ясли? — прошептала я.
— Те, в которых у матери не едет крыша, — отрезал он, и в его голосе снова послышались стальные нотки, но теперь это была другая сталь. — Либо ты дома и «идеальная», либо мы признаем, что не справляемся, и платим другим за помощь. Выбирай. Я не хочу еще раз возвращаться в квартиру, где пахнет гарью и безумием.
Я смотрела на него и понимала: это и есть его «прости». Он не стал другим человеком. Он не превратился в нежного, понимающего эльфа. Он просто предложил сделку. Холодную, логичную, мужскую сделку.
Я лежала в темноте, слушая ровное сопение мужа. Внутри меня не было триумфа. Знаете, в кино в такие моменты героиня чувствует облегчение. А я чувствовала... тошноту.
Я поняла горькую правду: Максим «услышал» меня не потому, что полюбил сильнее. А потому, что ему стало неудобно. Ему стало страшно за свой комфорт, за свой покой, за свой статус «хорошего отца» перед соседями. Мой бунт не разрушил его эгоизм, он просто заставил его пересчитать бюджет.
Я смотрела в потолок и видела там не свободу, а новую клетку. Да, я выйду на работу. Да, у меня будет няня. Но теперь я всегда буду знать: стоит мне споткнуться, стоит мне снова стать «неидеальной» — и меня снова выкинут в мусорное ведро вместе с холодным ужином. Любовь в нашем доме оказалась не безусловным даром, а абонементом, который нужно продлевать каждый день ценой невероятных усилий.
Я закрыла глаза. Завтра я начну искать няню. Но ту Диану, которая верила в «и жили они долго и счастливо», я оставила на той ледяной скамейке в парке. Навсегда.