— Дочка, — просила Арина, усаживаясь на завалинке перед избой, откуда открывался вид на бескрайнее поле, только что вспаханное под озимь. Пахло сырой землёй и свободой. — Не отвергай мою просьбу: обучись ткачеству. Только тебе все секреты свои передам. Пыталась я деревенских девок обучить, стараний у них много, да руки не те, для другой работы созданы. В ткацком деле нужны пальцы ловкие, чуткие. Я же вижу, что руки у тебя для этого ремесла подходящие. Обучись, дочка. Будешь лучшей ткачихой, все люди благодарить тебя будут за работу твою искусную.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aWUr1DnzmycaR7AM
— Матушка, ну зачем мне это ремесло? — Машутка, сидевшая рядом, смотрела не на поле, а куда-то вдаль, за горизонт, где, как ей казалось, была её настоящая жизнь. — Я актриса! Настоящая! Я пою и выступаю на сцене! Ах, как жаль, что ты не видишь моих выступлений. Не видишь, как мне гости барыни хлопают, да и сама барыня тоже… Мне так хочется, чтобы ты хотя бы один спектакль увидела. Я попрошу у барыни, чтобы она позволила тебе прийти на моё выступление.
— Ты что, дочка? — ужаснулась Арина. — Как же это можно? Там люди-то какие собираются! Одно благородие и знать! Куда же мне посреди них? Нет, нет, не срами меня, Машенька.
— Я придумала! — загадочно заулыбалась Машутка своей лучезарной, заразительной улыбкой, от которой, казалось, становилось светлее даже в пасмурный день.
— Не вздумай, дочка, не вздумай что-то выдумывать… Озорница ты моя непутёвая. Мне порой страшно от твоих выдумок.
Машутка через несколько дней, воспользовавшись минутой хорошего настроения Екатерины Андреевны, попросила, чтобы та позволила матери присутствовать хотя бы на репетиции.
— Матушка, барыня разрешила! — прибежала домой радостная Машутка, словно весенний ветерок ворвавшись в избу.
— Что разрешила, доченька, - не поняла Арина.
— Спектакль тебе посмотреть! Точнее, репетицию.
— Ре-типицию? — переспросила Арина, с недоумением вытирая мокрые руки о фартук. — Ой, дочка, слова-то какие иноземные. Не знаю я таких. Что? Что барыня разрешила мне посмотреть?
— Репетиция! Ре-пе-ти-ция! — с актёрским пафосом растянула Машутка. — Это когда мы готовим выступление без зрителей, разучиваем слова и движения под присмотром гувернантки. Идём через два дня, я хочу, чтобы ты увидела меня на сцене!
— Ой, дочка, говорила же тебе – не желаю я идти в господский дом… Нет, нет, неловко мне. Боязно мне там. Не пойду!
— Но барыня уже разрешила!
— Вот зачем ты обратилась к барыне?
— Матушка, у тебя новое бельё готово для барыни? То самое, с кружевами?
— Да, и бельё, и полотенца вышитые… Я хотела тебе всё отдать, чтобы ты барыне отнесла.
— Нет, мама, пойдём вместе.
— Машутка! — вдруг голос Арины дрогнул. — Руки… Руки меня стали подводить, пальцы плохо слушаются, немеют, кости крутит. Не смогу я скоро хорошо свою работу делать. Вот потому и тороплюсь тебя научить. А ты… У тебя одни эти ретипиции в голове.
— Ре-пе-ти-ции! – усмехнулась девочка. Ох, мама, ты не понимаешь, как это здорово – выступать перед знатными людьми на сцене! – мечтательно вздохнула Машутка, она представляла, что её дальнейшая жизнь будет непременно связана со сценой. В другой профессии девочка себя не видела.
Через два дня Машутка уговаривала мать пойти с ней в господский дом, чтобы посмотреть на её репетицию в любительском спектакле по пьесе Княжнина.
— Нет, даже не говори мне, не пойду я туда. Не для меня это, по барским домам ходить. Я земли под ногами не чую, когда только к воротам их подхожу, голова кружится, сердце колотится словно из груди хочет выпрыгнуть.
— А барыня сказала: «Пускай приходит!» Ты же не можешь ослушаться барыню?
— Не могу… — опустила голову Арина, сминая в руках концы своего платка. — Пойду, раз так… Господи, помилуй. Только бы не прогневать чем-нибудь барыню.
Утром Машутка и Арина, завязав заботливо вытканное бельё и полотенца в большой синий узел, отправились в имение. Машутка предложила пойти другой дорогой, которой в последнее время предпочитала ходить сама. Дорога шла сначала полем, а потом молодым берёзовым перелеском, где листва уже начала желтеть, отбрасывая на тропинку кружевную тень.
— Ой, что ж это делается-то… и зачем же я туда иду? — причитала всю дорогу Арина, оглядываясь на родную деревню, которая с каждым шагом становилась всё меньше и невзрачнее.
— Матушка, да полно уже! Всё будет хорошо, — бодрила её Машутка, но сама слегка нервничала, опасаясь, как бы мать не сказала что-нибудь невпопад.
Слуга, рыжеватый парень с веснушками, улыбаясь, открыл им калитку для прислуги. Машутку он прекрасно знал и даже подмигнул ей. К великому облегчению Арины, зашли они в дом не с парадного крыльца, украшенного каменными львами, а с чёрного хода, со двора, где пахло конюшней, дымом и свежевыпеченным хлебом. Крестьянка очень боялась столкнуться лицом к лицу с кем-нибудь из господ, но до зала со сценой они дошли, встретив по пути только лишь суетящуюся прислугу.
Интерьеры дома казались Арине одновременно прекрасными и пугающими. Высоченные потолки с лепниной, огромные зеркала в золочёных рамах, в которых она мельком видела своё испуганное, загорелое лицо и поношенный платок. Портреты барских предков, висящие на стенах, смотрели на неё строго и вызывали священный трепет.
Сценка, которую репетировали актёры, показалась Арине совершенно непонятной — какие-то странные слова, клятвы, наигранные жесты. Но присутствие дочери на сцене, её звонкий голос, её умение держаться — всё это вызвало у матери слёзы. Слёзы счастья, гордости и какой-то щемящей жалости. «Сияет, как жар-птица, — думала Арина, — а живёт-то в клетке, как и все мы…»
На обратном пути, к её ужасу, они в коридоре столкнулись лоб в лоб с самой Екатериной Андреевной. Арина низко, почти до пояса, склонила перед ней голову, замирая.
— Я принесла работу, барыня. Бельё да полотенца, как вы изволили приказывать.
Голос её звучал глухо и прерывисто.
— Надеюсь, твоя работа великолепна, как всегда! — сказала барыня, слегка кивнув. Её шелестящее платье мерцало перед глазами напуганной крестьянки, как крыло экзотической птицы.
— Не сомневайтесь, барыня. Только вот… — Арина, сама не зная, как, набралась смелости, чувствуя спиной взгляд дочери, — только вот Машутка не хочет ремеслу моему обучаться. Уж как я ни прошу заняться ремеслом – отказывается, непослушная девчонка…
— Что же ты за мать, раз сладить с дочерью не можешь? – строго, почти грозно спросила барыня.
— Не велите наказывать… - упала перед ней на колени Арина. – Лучше меня накажите, только дочку не наказывайте… - лепетала она.
— Встань! – барыня жестом показала, чтобы Арина поднялась. Арина с трудом поднялась, трясущиеся от страха ноги плохо её слушались.
— Как это, Маша? — Екатерина Андреевна перевела свой тяжёлый взгляд на девочку, её тонкие брови удивлённо поползли вверх.
— Я же актриса… Зачем мне ткачеству обучаться? — сделала недовольное, обиженное лицо Машутка, опуская глаза.
— Слушай меня! – прогремела барыня. – Знания и умения ещё никому не навредили. Особенно крестьянской девушке.
Машутка поморщилась при напоминании о том, что она крестьянка.
— Выступишь через три дня перед гостями, - продолжила барыня более спокойным тоном, - а потом я даю тебе месяц отдыха, будешь у матери обучаться. Да и гостей в этот месяц не предвидится… — она помолчала, затем скривила губы, — вернее, предвидится, но развлекать их театром я не собираюсь – не того уровня гости. А там, через месяц, внук мой, Николай, наукам обучившись, из пансиона вернётся. Праздник у нас будет большой, много родни съедется, нужно будет и тебе выступить.
— Но барыня… — шептала Машутка, чувствуя, как предательская дрожь подступает к горлу и слёзы застилают глаза. — Я не хочу ткать! У меня ведь руки загрубеют от такой работы…
— Учись, я сказала! — прикрикнула Екатерина Андреевна, и её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Месяц! Через месяц принесёшь два вытканных тобою полотенца. Сделаешь плохо — забудь о театре навсегда! — барыня рассердилась не на шутку, её щёки покрылись ярко-красным румянцем. — Бездельница неблагодарная! Всё, ступай.
Всю дорогу до дома Машутка плакала навзрыд, не стесняясь, хотя не любила показывать свои слёзы. Её хрупкие мечты о сцене, о славе, казалось, рассыпались в прах. После этого разговора она начала смутно понимать, насколько шатко её положение: сегодня ей рукоплещут, а уже завтра она может впасть в немилость и оказаться на скотном дворе или в прачечной…
Этот месяц стал для Машутки настоящим наказанием. Ей хотелось вернуться туда, в роскошь господского дома, к музыке, сцене и аплодисментам, а вместо этого ей целыми днями приходилось постигать нудное, однообразное ремесло. Солнечные сентябрьские дни стояли за окном, а она сидела в полутёмной избе, обдирая лён.
— Мама, я устала, — ныла Машутка, потирая покрасневшие, исцарапанные о жёсткие стебли пальцы. — У меня руки болят. Спина болит. Мне скучно, - не выдержала она и всплакнула, но быстро утёрла слёзы.
— Знаешь, как в старину говорили: «Лён вымотает — лён и озолотит», — отвечала Арина, не отрываясь от своего станка, где под её ловкими руками рождалась тончайшая ткань. — Терпи, дочка. Всякое умение впрок идёт.
— Нет, не моё это дело. Нет у меня к этому таланта, — упрямо твердила Машутка.
— Тебе сама барыня приказала, поэтому давай, трудись. И без слёз! Слёзы нитку портят.
Машутке отчасти повезло. На дворе стояла ранняя осень, не сезон для уборки льна, познать все тяготы этой каторжной работы ей только предстояло в будущем. А вся работа — от уборки льна до создания готового полотна — полностью лежала на бабьих плечах. Мужики только лён сеяли, да и то не всегда.
Собирали лён в конце лета: захватывали у самой земли рукой и выдёргивали с корнем – от такой работы в три погибели спину ломило несколько дней. Но это было только начало. Затем просушенный и обмолоченный лён стлали по полю рядами и оставляли на две-три недели, чтобы осенние росы и дожди смягчили грубые стебли. Потом лён разминали специальными мялками — это была особенно тяжёлая и изматывающая работа.
Чтобы очистить измятый лён от остатков жёсткой части стебля — кострики, левой рукой держали лён на весу, а правой били по нему тонким ребром деревянного трепала. Пыль стояла столбом, въедаясь в лёгкие. Наконец, начинался процесс очёсывания: сначала лён чесали крупной железной щёткой, а потом — щёткой, сделанной из щетины.
После очёса скатывали кудели и принимались прясть нити с помощью веретена. Девочек приучали к веретену с пяти лет. Тонкую и ровную, как паутинка, пряжу умели прясть только настоящие мастерицы, такие, как Арина. Этому умению предстояло обучиться и Машутке.
Прошёл месяц. За это время Арина научила дочь основам: очёсывать, прясть и делать простейшее полотно. Машутка делала всё с неохотой и ленью, думая о другом. Два полотенца, как приказала барыня, она выткала с горем пополам, много слёз и горьких вздохов на это ушло.
— Ты понесёшь их барыне? — сокрушалась Арина, разглядывая неровную, с пропусками и утолщениями ткань. — Нет, нельзя такую работу нести. Срам один. Барыня будет недовольна!
— Отнесу, что получилось, — надула губы Машутка. — Я не ткачиха, я актриса! — повторила она, как мантру. – И, свернув полотенца в небрежный узелок, выпорхнула из дома, словно бабочка из кокона.
Машутка почти бежала к барскому дому, радуясь свободе и предвкушая возвращение к любимому делу. Барыня тем временем вторые сутки маялась мигренью и пребывала в ужасном, раздражённом настроении. Осенние ветра нагнали ей в голову туману, как она сама выражалась.
— Ты бы лучше не ходила к ней сегодня, — предупредила Машутку в людской кухарка Аксинья, дородная женщина лет двадцати пяти. — Лютует барыня, за косу меня сегодня оттаскала, чуть волосья не повыдергала.
— За что? — удивилась Машутка.
— Да ни за что! Горячую кашу я ей, якобы, на завтрак подала. А я ведь всегда такую подаю. Говорит, обожглась. Сама не знает, чего хочет.
Машутка махнула рукой. Она верила в свою исключительность, в то, что гнев барыни на неё не распространяется. Девочка без страха побежала в покои Екатерины Андреевны.
Та, обмотав голову мокрой тканью, ходила по комнате из стороны в сторону, как раненая тигрица в клетке. Машутка надеялась, что барыня будет рада её видеть и, как обычно, прикажет что-нибудь спеть, чтобы развеять тоску. Но Екатерина Андреевна сейчас никому не была рада, даже самой себе.
— Я вот… принесла, как вы приказывали, — Машутка даже немного оробела, насколько был строгий и мрачный вид у Екатерины Андреевны.
— Давай посмотрю… — барыня рассеянно взяла свёрток. Развернула. — Это что такое? — заорала она вдруг, и её голос сорвался на визг. Она бросила полотенца на шёлковое покрывало кровати. — Ты посмотри, посмотри сюда! Вот! Вот бельё, которое выткала твоя мать в пролом месяце. Посмотри, какие нити. Тончайшие, воздушные. А ты? А ты из чего мне эти полотенца выткала? Изо льна или из веток дубовых?
Екатерина Андреевна схватила полотенца, скрутила их в жгут и со всей силы ударила Машутку по щеке. Девочка вскрикнула, отшатнулась, прижав ладонь к пылающей щеке.
— Убирайся отсюда, негодница! И матери прикажи явиться завтра. Я спрошу с неё, чему она тебя целый месяц обучала! Такому безобразию?!
— Барыня, — склонила голову в поклоне Машутка, едва сдерживая рыдания, — моя это вина. Я обучаться отказывалась, не могла со мной матушка сладить. Говорила я ей, что талант мой в другом, что гожусь я только для сцены…
— Месяц! — взревела барыня. — Ещё месяц! Если принесёшь мне ещё подобное, — она трясла перед самым лицом девочки полотенцами, — отправлю тебя конюшни чистить, навоз выгребать! Возомнила из себя... Актриса! Ты – крестьянка. Поняла? Крестьянка! Убирайся! — и швырнула ей в лицо свёрток.
Машутка выбежала из комнаты, споткнулась о порог, упала и обронила полотенца. Вскочила она быстро, схватила полотенца и бросилась бежать через пустынные коридоры к выходу, дав, наконец, волю рыданиям.
Празднования по случаю возвращения из пансиона внука Екатерины Андреевны, Николая, прошли без участия Машутки. Гулянья были широкие, родственники съехались из разных городов, играл приглашённый оркестр, по аллеям парка бродили дамы в кринолинах и кавалеры во фраках.
Машутка украдкой ходила к усадьбе, смотрела через узорную решётку ограды, как праздно веселятся гости. Она увидела статного, высокого юношу с открытым, умным лицом и светло-русыми волосами, к которому подходили многие, брали его за руки, хлопали по плечу, а он в ответ качал головой и улыбался доброжелательной, но немного отстранённой улыбкой. «Наверное, это и есть Николай», — решила Машутка, и сердце её странно сжалось. Она уныло побрела домой, чувствуя себя совершенно чужой и ненужной. На этом празднике жизни ей места не было.
После этого случая заниматься ремеслом Машутка начала с большим, хотя и вымученным упорством. Прядение и ткачество по-прежнему казались ей невыносимо скучными, но теперь она боялась окончательно потерять расположение барыни. Страх — отличный учитель. Девочка была готова терпеть что угодно, лишь бы вернуть доверие барыни и доступ к сцене.
Арина, наконец, была довольна результатами дочери. Теперь та работала сосредоточенно, правда, сжав губы и нахмурив брови.
— Вот так, дочка, вот так. Трудись, и будешь ты лучшей мастерицей. Вот это совсем другое дело, — улыбалась она, глядя на ровное, аккуратное полотно, выходящее из-под рук Машутки. — Теперь такую работу не стыдно и барыне показать.
— Правда, матушка? — в глазах Машутки блеснула надежда. — Я побегу сейчас же! – вмиг сорвалась она.
В барский дом в этот раз Машутка вошла уже без прежней самоуверенности, с чёрного входа, робко, не представляя, что её ждёт – похвалит ли её барыня или выгонит окончательно, сослав на конюшни.
Мысль о конюшнях заставила девочку содрогнуться.
«Нет, я хорошо свою работу сделала, - подбодрила себя она, глядя на полотенца. – Да и матушка меня хвалила, а она знает толк… Не может меня барыня прогнать, не может. Я должна вернуться на сцену!»