Арина шла обратно к своей избе медленно, как в тумане. Слова барыни отдавались в её ушах ледяным эхом. Как она посмотрит в глаза дочери? Как скажет, что даже смерть брата не отменяет барской прихоти?
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aWPZVNAcUR5e_1UF
Машутка сидела на лавке рядом с телом Вани, её трясло, но слёз не было. Она просто сидела, глядя на восковое лицо брата, держа его остывшую руку в своих маленьких, тёплых ладонях.
— Доченька... — начала Арина, останавливаясь на пороге.
Машутка подняла на неё глаза. Взгляд был взрослый, недетский, полный тихой безысходности.
— Барыня велела тебе прийти. Сказала, у тебя важная репетиция. Генеральша с детьми будет.
Тишина в избе стала ещё гуще. Только трещали угли в печи.
— Я не пойду, — тихо, но очень чётко произнесла Машутка бесцветными губами.
— Маша, голубушка, нельзя не пойти. Ослушаться барской воли – как можно?
— Пусть накажут, - девочка на миг замолчала, а потом зарыдала в голос.
Арина хотела возражать, уговаривать, говорить о страшных последствиях, но слова застряли в горле.
— Хорошо, — простонала Арина и опустилась рядом, обняв дочь за трясущиеся плечи. — Будь что будет.
В барском доме ждали. Гувернантка нервно поглядывала на часы. Генеральша с дочками уже прибыла, гости собрались в зале. Екатерина Андреевна, раздражённая, послала лакея в деревню.
- Немедленно доставь Машку, - приказала она.
Когда лакей вошёл в сени, в самой избе как раз начался плач. Пришли соседки, начали обряжать Ваню. Машутка подхватывала причитания женщин. Потом она запела о том, как ангелы забирают душу, о белой птице, улетающей в небеса. Её голос, поставленный на барских репетициях, лился старинной, щемящей крестьянской песней, от которой у всех сжималось сердце.
— А ну, пошла, Машка! — хрипло сказал лакей, ввалившись в избу и хватая её за руку. — Барыня гневается. Нечего тут разнюниваться.
— Пусти! — вырвала руку Машутка, и в её глазах вспыхнул такой огонь, что здоровенный мужик на миг отступил. — Не пойду я! Братец у меня помер!
Лакей, не говоря ни слова, грубо взял её под мышку, как куль с мукой. В избе поднялся крик. Арина бросилась на него, царапаясь:
— Отдайте дочку! Оставьте!
Одним толчком он отшвырнул Арину в угол. Машутка билась и кричала, её голубое домашнее платье, уже выцветшее и залатанное, трещало по швам. Соседки в ужасе жались к стенам.
- Приказано доставить девочку к барыне, значит, я её доставлю! – рявкнул лакей.
Он позволил девочке одеться, а потом вновь схватил её под мышку, не обращая никакого внимания на её попытки отбиться.
По дороге до барского дома Машутка уже не вырывалась, лишь глухо всхлипывала, придавленная грубой силой и горем. Лакей, пыхтя, внёс её прямо в людскую и поставил на пол.
— Привёл, ваше превосходительство. Рыпалась, кричала, — доложил он, отряхивая полы кафтана.
Екатерина Андреевна, уже облачённая в нарядное платье для приёма гостей, холодно оглядела девочку. Машутка стояла, опустив голову. Лицо было бледным, заплаканным, глаза опухли от слёз и бессонной ночи.
— Прекрасный вид, — с сарказмом произнесла барыня. — Сегодня у нас праздник, генеральша ждёт представления, а ты являешься, как чучело гороховое. Увести её. Вымыть. Переодеть. И чтобы через полчаса она была в зале и улыбалась. Ты поняла меня, Мария? — последние слова прозвучали стальным тоном.
Машутка молчала. Она смотрела куда-то мимо барыни, в пустоту. В ушах ещё звучал плач матери, а перед глазами стояло лицо брата.
Гувернантка потащила её в баню. Мыли быстро и жёстко, не обращая внимания на слёзы, которые текли по лицу девочки вместе с мыльной пеной. Надели пышное платье феи – из голубого тюля с серебряными блёстками. Прицепили к спине хрупкие крылышки из проволоки и шёлка. Причесали, убрали волосы лентой.
— И никаких слёз! — шипела гувернантка, с силой натирая ей лицо душистой пудрой. — Ты выйдешь на сцену и будешь улыбаться. Не то барыня накажет и меня, и тебя. А я не хочу получать наказание из-за капризов глупой девочки!
Гувернантка быстро провела Машутку по боковому коридору, ведущему к сцене. Из-за тяжёлого бархатного занавеса доносились звуки рояля и смех гостей. Машутка стояла, прислонившись лбом к прохладной стене, не двигаясь. Внутри у неё было пусто и холодно, как в склепе. Она слышала, как гувернантка за кулисами отдавала последние распоряжения другим детям.
— Мария, ты выходишь после того, как выступит Дуся. Помни свой текст. Улыбайся. Лети. Делай всё, как я тебе показывала.
Машутка закрыла глаза. Перед ней опять всплыло лицо Вани. Его последняя, едва заметная улыбка. Его слова: «И всё-таки ты — наша... Крестьянка...» Она больше ничего не слышала и не видела.
— Что застыла? Выходи! — чей-то толчок в спину вытолкнул её из-за кулис.
Ослепительный свет люстр ударил в глаза. Гул голосов смолк, сменившись ожидающим шёпотом. Машутка вышла на середину сцены, как учили. Её голубое платье переливалось, крылышки дрожали от каждого движения. Она видела расплывчатые лица господ в первых рядах. Улыбнувшуюся генеральшу. Довольную, сверкающую глазами Екатерину Андреевну.
Музыка зазвучала снова — лёгкая, воздушная. Это был её выход. Она должна была произнести слова о волшебном саде, где никогда не бывает зимы и горя, и станцевать лёгкий танец.
Невероятным усилием воли семилетняя девочка сделала всё, что от неё требовалось.
- Какая прелестная девочка! – услышала она похвалу генеральши, но эти слова в тот миг для неё не значили ничего. Хотелось скорее убежать со сцены, вернуться домой и плакать, плакать, плакать…
Когда барыня сделала жест, что Машутка может уйти со сцены, девочка убежала за кулисы. Она опустилась прямо на пол, поджав под себя пышные тюлевые юбки, и закрыла лицо руками. Её тонкие плечики судорожно вздрагивали. Она плакала. Плакала о брате, о матери, о своей бесправной жизни, в которой даже большое горе не принадлежало ей.
Ранняя осень окрасила бескрайние просторы уездной губернии в золото и багрец. Воздух, ещё хранящий летнее тепло, но уже пронизанный утренней хрустальной прохладой, густо пах спелой рожью, прелой листвой и дымком из труб крестьянских изб. Над бескрайними полями, уходящими к сизой полоске леса на горизонте, стояла торжественная, звенящая тишина, нарушаемая лишь карканьем ворон да далёким перекликом журавлиных клиньев, тянувшихся к югу.
В самой деревне жизнь текла своим неспешным, веками устоявшимся порядком, и лишь один дом – ветхая изба Арины — выделялся редкими для этих мест звуками: здесь часто громко распевала песни или заучивала стихи юная Машутка.
Екатерина Андреевна, владелица обширного имения, чья усадьба белела колоннами на пригорке в паре вёрст от деревни, продолжала регулярно приглашать Машутку к себе. Обычно девочка ублажала слух барыни своим пением — чистым, высоким, удивительно выразительным для её лет, а когда в доме собирались гости из соседних поместий или даже из губернского города, выступала для них на небольшой домашней сцене с другими крепостными артистами.
Гости редко оставались равнодушны к выступлениям светловолосой девочки с огромными, как два лесных омута, глазами, и благодарили её не только похвалами, но и звонкими монетами. Машутка, с серьёзным, не по-детски одухотворённым лицом, кланялась, ловя на лету медяки и серебряки. Но гости в барском доме появлялись не так часто — по большим праздникам или именинам самой Екатерины Андреевны.
Деньги от барыни Машутка получала редко, в основном она одаривалась корзинами с едой и сладостями: сахарными головками, заморскими цукатами, пряниками в виде зверей.
- Ох, и для кого все эти угощения? – тяжело вздыхала Арина. – Вдвоём мы с тобой остались, дочка – ни отца твоего, ни братца больше нет… Мы-то теперь в сытости живём, а они… они немного не дожили до этих светлых дней.
Машутка была совершенно нежадной. Все сладости, принесённые в дом, она тут же, с весёлым смехом, раздавала крестьянской ребятне. Ей было не жалко — сама она вдоволь наедалась в барском доме после выступлений.
Арина, самая искусная ткачиха и пряха во всей округе, тревожилась за будущее дочери, понимая, что её выступления в барском доме – явление временное. Подрастёт Машутка – и станет неинтересна барыне, ей нужно будет трудиться наравне с другими крестьянками.
Арина пыталась потихоньку обучать Машутку своему мастерству.
— Доченька, глянь-ка, как ниточка-то ложится ровно, — говорила она, усаживаясь за станок в светлом углу избы. — Поди сюда, попробуй челнок пропустить.
— Матушка, извольте ответить: для чего мне это нужно, если я буду артисткой? — спрашивала Машутка, которая в барском доме изо всех сил впитывала аристократические манеры и обороты речи, стоя перед зеркалом в одной из пустующих комнат.
— Машутка, ты помнишь, что мне приказала барыня? «Ты, Арина, — говорит, — дочке мастерство своё передай, всем секретам обучи». Так вот и сказала. Как можно барыню ослушаться?
— Екатерина Андреевна так говорила, когда ещё не знала, какой у меня талант! — с жаром восклицала девочка, грациозно взмахивая рукой, будто приветствуя невидимых зрителей. — Теперь она этого никогда не скажет. Пойдём завтра к ней, сама у неё спросишь.
— Нет, нет, дочка, ты что? Как же можно это? Барыню глупостями от важных дел отвлекать. Сиди лучше, смотри, как я делаю и слушайся.
Но Машутка не слушалась. Её мысли были там, в усадьбе, среди блестящих люстр, шёлка платьев и звуков рояля.
Время шло, незаметно сменяя времена года. Машутка росла и хорошела с каждым годом. Миловидное пухленькое детское личико сменилось тонкими, изящными чертами лица, глаза стали ещё глубже, а светлые волосы отросли ниже пояса.
Вот ей уже двенадцать. Однажды, увидев Машуткино выступление на сцене в роли русалочки из какого-то спектакля, зачастил в барский дом дальний родственник Екатерины Андреевны, богатый откупщик из Москвы.
— Матушка! — прибежала однажды Машутка домой, едва переводя дух, с глазами, горящими как звёзды в зимнюю ночь. — Я разговор слышала! Один важный барин, родственник нашей барыни, хочет, чтобы я играла в его театре, в самой Москве! Он сто-олько денег сулил. Я даже не знаю, сколько это. Но очень-очень много. Целое состояние!
Арина, в это время ставившая в печь горшок со щами, так и замерла с чугунком в руках, а потом, не удержав, уронила его. Глиняный горшок с глухим стуком разбился, щи разлились по полу, запахло кислой капустой. Но Арина не обращала на это внимания. Она прекрасно понимала, чем это грозит. Только наивная, окрылённая Машутка была несказанно рада, она думала, что эти деньги предназначаются ей, что её выкупят и она станет вольной артисткой.
Но, увы, судьба крепостного крестьянина целиком зависела от воли его господина, жизнь была полностью в господских руках. Крестьянин для барина был вещью, которую можно продать, подарить или обменять на другое имущество. Объявления о продаже людей могли подаваться в газеты. Объявления вроде: «Продаётся лошадь гнедая и две горничные, обученные» или «Продам юношу семнадцати лет, грамотного, и подержанный мебельный гарнитур из красного дерева» встречались часто и никого из читающей публики не удивляли.
Арина, знавшая с десяток букв, газет, конечно, не читала, но знала об этом не понаслышке. Она не помнила ни своего отца, ни двух старших братьев. Мать рассказывала ей, что отец был кузнецом, самым лучшим в деревне, и скрип его мехов по вечерам был для неё, маленькой, колыбельной песней.
Мать Арины — Прасковья, была прачкой в соседнем имении. Помимо неё в господском доме было ещё три прачки — все женщины около тридцати лет, с многочисленными детьми. Барин, посчитав, что четвёртая прачка, да ещё и с младенцем на руках, ему не нужна, обменял Прасковью вместе с трёхмесячной Ариной на какой-то заграничный фарфоровый сервиз. Отца и братьев оставил у себя – так крепкая крестьянская семья оказалась разлучена.
В новом господском доме Арина с матерью прожили всего четыре года, а затем были проданы нынешним господам. Прасковьи уже давным-давно не было на белом свете, от тяжкой работы и бесконечных мытарств дожила она лишь до тридцати двух лет, оставив дочь сиротинушкой в восемь лет. Сердце Арины заныло от этих воспоминаний, рана на сердце была незаживающей.
За простую крестьянку по тем временам давали пять рублей, в то время как молодая, красивая, обученная артистка крепостного театра стоила до пяти тысяч. Родственник Екатерины Андреевны был готов заплатить за Машутку, этот редкий самородок, целых двадцать пять тысяч – огромные деньги по тем временам!
Проснувшись посреди ночи, Арина, думая о том, какая же судьба уготована дочери, не выдержала, завыла в голос, уткнувшись лицом в жёсткую подушку, набитую сеном.
— Матушка, ты чего слёзы лить среди ночи вздумала? — спросила перепуганный спросонья Машутка, поднимаясь на локте.
— Ох, доченька… Ты ж мою судьбу-судьбинушку горькую не знаешь… — всхлипывала Арина, её плечи судорожно вздрагивали. — Не знаешь, как продавали нас с матушкой господам разным, как скотину... Продаст тебя барыня тому господину, точно продаст. Не увидимся мы с тобой никогда больше. Навсегда наши пути-дорожки разойдутся, как разошлись мои с отцом и братьями… И как ты там, в городе-то этом, одна-одинёшенька будешь? Сгинешь, моя пташка, крылышки сложишь…
Судьба была милостива к Машутке. Предложенная за неё сумма была весомой, но Екатерина Андреевна не собиралась продавать девочку. Деньги барыню не интересовали, в них она не нуждалась, её родовое состояние и так было огромно.
Машутку барыня любила, но не как ребёнка. Скорее, как любимую, диковинную игрушку или домашнего питомца, который умеет веселить и поднимать настроение.
Родственник Екатерины Андреевны, однако, продолжал наведываться в имение, всё увеличивая сумму выкупа. Теперь он уже предлагал пятьдесят тысяч — сумму неслыханную – уж очень ему глянулась Машутка.
Получив очередной твёрдый отказ, он устроил в гостиной скандал, и был, по приказу хозяйки имения, грубо выставлен слугами за дверь. Отныне Екатерина Андреевна строго-настрого приказала не пускать его в дом.
Через некоторое время эта история понемногу забылась, у Арины от сердца отлегло. Только вот здоровье стало подводить её всё чаще, она считала долгом передать своё мастерство единственной дочке.