Часть 1. Архитектура вкуса и геометрия лжи
На кухне пахло жжёным розмарином и сложной, едва уловимой кислинкой ферментированного моха. Савва двигался между хромированными поверхностями как хирург, решивший переквалифицироваться в алхимика. Он не просто готовил — он конструировал реальность, где утка конфи обязана была подружиться с гелем из морошки. Пинцет в его руке не дрожал. Дрожало что-то другое, глубже, где-то в районе диафрагмы, но он списывал это на предвкушение вечера.
Галина сидела в гостиной, окружённая аурой бумажной пыли и старого золота. Она работала кассиром, но не в супермаркете с пикающими сканерами, а в антикварном магазине «Хронос», где деньги принимали с той же торжественностью, с какой священник принимает исповедь. Её мир состоял из каталогов, луп и безупречной отчетности. Хаос она ненавидела так же, как Савва ненавидел пережаренный стейк.
— Столовое серебро или мельхиор? — спросила она, не оборачиваясь. Голос её был ровным, как поверхность озера в безветренный день.
— Мельхиор. Он честнее, — отозвался Савва, нанося последний штрих соуса на тарелку. — Галя, ты ведь помнишь про уговор?
— Никаких родственников. Только мы, Алина с мужем и тот странный художник, которого ты подобрал на выставке. Я своей маме сказала, что мы улетаем на Бали. Виртуально, разумеется. Она обиделась, но это её перманентное состояние.
Савва замер. Пинцет звякнул о край тарелки.
— Да. Отлично. Моя… моя мама тоже не приедет. Я звонил ей утром. Сказал, что у нас карантин. Ветрянка. У меня.
— В тридцать пять лет? — Галина наконец подняла голову. Её взгляд, привыкший различать фальшивые монеты времён Николая Второго, скользнул по спине мужа. — Савва, ты потеешь.
— Пар от су-вида, — быстро ответил он, включая вытяжку на полную мощность.
Шум мотора заглушил его тяжёлый вздох. Савва врал. Врал бездарно, как стажёр, укравший трюфель. Элеонора Витальевна, его мать, не принимала отказов. Для неё слово «нет» было лишь сигналом к началу боевых действий. Она не «побаивалась» сына, как он любил рассказывать друзьям. Она просто знала, что он — мягкая глина. А вот Галину она ненавидела той чистой, дистиллированной ненавистью, какую испытывают разорившиеся аристократы к нуворишам, купившим их родовое поместье. Галина была для неё «кассиршей», «счетоводом», недоразумением в биографии её гениального мальчика.
А Альберт Константинович, отец, был придатком к жене, своеобразным чемоданом без ручки, который она таскала везде за собой. Если Элеонора была тараном, то Альберт — осадной башней, молчаливой и громоздкой.
Савва знал, что они придут. Мать звонила час назад, уже из такси. И он, вместо того чтобы встать грудью на защиту своего дома, промямлил что-то невнятное про «сломанный домофон». Страх перед материнским скандалом перевесил уважение к жене. Он надеялся на авось. На то, что Галина, увидев гостей, не станет устраивать сцену при посторонних. Проглотит. Стерпит. Как обычно.
Ведь она же любит его. А любовь, в понимании Саввы, — это прежде всего удобство и способность прощать подлость, замаскированную под слабость.
Часть 2. Погрешность в расчетах
Гости прибыли ровно в семь. Художник Аркадий принес запах масляной краски и бутылку чего-то мутного, домашнего. Алина с супругом — стандартный набор светских сплетен и дорогой шоколад.
Галина была великолепна. В своём строгом темно-синем платье она напоминала статуэтку из драгоценного камня — холодную, твердую и безукоризненную. Она разливала вино, поддерживала беседу о падении акций и росте цен на искусство, но её внутренний радар продолжал сканировать пространство.
Савва суетился. Он то и дело выбегал на кухню, якобы проверить десерт, а на самом деле — гипнотизировал экран смартфона.
— У тебя муж сегодня сам не свой, — заметила Алина, накалывая на вилку кусочек вяленой утки. — Творит шедевры, а вид имеет бледный, как эта спаржа.
— Творческий кризис, — спокойно ответила Галина. — Или ожидание катастрофы. Он так выглядит, когда забывает выключить утюг, но уже уехал на работу.
В этот момент домофон не зазвонил. Он, скорее, издал звук, похожий на предсмертный хрип надежды. Савва выронил салфетку.
— Кто бы это мог быть? — светским тоном спросил художник, опрокидывая в себя бокал.
— Доставка, наверное, — пискнул Савва, бросаясь к трубке.
Галина наблюдала за ним. Она видела, как напряглись его плечи. Как он, не снимая трубки, нажал кнопку открытия двери подъезда. Без вопроса «Кто там?».
— Савва? — её голос прозвучал тихо, но перекрыл даже гул посудомойки. — Мы кого-то ждём? Доставка была утром.
Он обернулся. Лицо его пошло красными пятнами.
— Галя, милая… Тут такое дело. Мама… они проездом. Буквально на минутку. Я не мог не открыть. Она сказала, что ей нужно в туалет. И лекарство запить.
— Проездом из другого города? — уточнила Галина. — К нам на девятый этаж? В туалет?
— Ну не начинай, — Савва попытался улыбнуться, но вышла гримаса боли. — Мы же цивилизованные люди. Они посидят тихонько, поедят и уйдут. Ты же обещала не звать свою маму. Вот её и нет. А мои… это форс-мажор.
— Ты знал, — это был не вопрос. Это была констатация факта, сухая, как отчет налоговой инспекции.
— Узнал полчаса назад! — соврал он снова. — Галя, пожалуйста. Ради меня. Не позорь перед гостями. Просто потерпи пару часов.
В прихожей уже слышался шум лифта. Тяжелые шаги на лестничной клетке. Голоса, не отягощенные сомнениями в собственной желанности.
— А я, Саввушка, говорила тебе, что лифт у вас воняет кошачьей мочой! Элитный дом, называется! — прогремел голос Элеоноры Витальевны ещё до того, как они подошли к двери.
Савва метнулся открывать, пытаясь телом закрыть обзор гостям в гостиной, словно это могло помочь.
Часть 3. Интервенция без объявления войны
Дверь распахнулась. На пороге стояла Элеонора Витальевна — женщина-монумент в люрексе и с прической, напоминающей архитектурное излишество сталинской эпохи. Рядом пыхтел Альберт Константинович, сжимая в руках клетчатую сумку, из которой торчал хвост копченой рыбы — чудовищный диссонанс с молекулярной кухней сына.
— Ну здравствуй, сынок! — Элеонора шагнула внутрь, не дожидаясь приглашения, и тут же сморщила нос. — Чем это у вас несет? Опять Галька свои благовония жжёт? Или это ты еду испортил?
— Мама, тише, у нас люди… — зашипел Савва, отступая.
— Люди? А мы кто, нелюди? — она картинно всплеснула руками. — Альберт, ты слышал? Нас стесняются! Родную мать на пороге держат!
Она двинулась вперед, отодвигая сына бедром, как ледокол льдину. Альберт, сопя, протиснулся следом.
Галина вышла в прихожую. Она не скрестила руки на груди, не поджала губы. Она стояла расслабленно, держа в одной руке планшет, с которым контролировала подачу блюд.
— Добрый вечер, Элеонора Витальевна, Альберт Константинович, — произнесла она. Тон её был идеально вежливым, но в нём отсутствовало гостеприимство. Это был тон администратора отеля, сообщающего, что карта гостя заблокирована.
— О, явилась не запылилась, — хмыкнула свекровь, даже не взглянув на невестку, а сразу сканируя взглядом вешалку с пальто гостей. — Шмоток-то понавешали. Богатые все, небось? Савва, сынок, возьми сумку, там рыба, настоящая, не то что твоя химия. Порежь быстренько.
— Мама, мы не можем… там гости, у нас ужин расписан… — начал Савва, но его голос сорвался. Он посмотрел на Галину с мольбой. «Сделай что-нибудь, прогнись, уступи, спаси меня», — читалось в его глазах.
Элеонора Витальевна уже расстегивала пальто.
— Расписан у него ужин. Смех один. Мы с отцом голодные с дороги. Подвинутся твои гости. Галя, чего стоишь, как истукан? Тапки неси. У меня ноги отекли.
Савва дернулся было к обувнице.
— Стоять, — тихо сказала Галина.
Это слово прозвучало не как приказ, а как щелчок предохранителя. Савва замер. Свекровь медленно повернула голову, её брови поползли вверх, собираясь в линию атаки.
— Что ты сказала?
— Я сказала Савве стоять. А вам, Элеонора Витальевна, пальто снимать не стоит.
— Ты в своем уме, деточка? — свекровь хищно улыбнулась. — Ты кого из дома гонишь? Мать мужа? Савва, ты слышишь, как эта торгашка со мной разговаривает?
Савва вжался в стену. Сейчас должна была начаться буря. Он ожидал криков, слёз, взаимных оскорблений, в которых он, как обычно, выберет сторону матери, чтобы потом, ночью, шёпотом извиняться перед женой. Это был привычный сценарий.
Но Галина не кричала. Она включила экран планшета.
— Савва, — обратилась она к мужу, игнорируя багровеющее лицо свекрови. — У нас на сегодня запланирован закрытый гастрономический вечер. Количество порций строго ограничено. Количество посадочных мест — тоже.
— Да плевать я хотела на твои порции! — возмутилась Элеонора. — Альберт, проходи!
Отец мужа сделал шаг вперед.
Часть 4. Протокол исключения
Галина сделала едва заметное движение, перекрыв проход в гостиную.
— Альберт Константинович, я вынуждена вас остановить. Вход в эту часть квартиры сегодня только по пригласительным.
Из гостиной с любопытством выглядывал художник Аркадий, жуя стебель сельдерея.
— Что за цирк ты устраиваешь? — прошипел Савва, подбегая к жене и хватая её за локоть. — Галя, прекрати. Это мои родители. Найдем мы им тарелку. Пусть сядут на кухне, если тебе так принципиально!
Галина мягко, но решительно высвободила локоть. Она посмотрела на мужа так, словно видела его под микроскопом и обнаруженный образец её разочаровал.
— Савва, мы договаривались. Договор — это основа любого взаимодействия. Ты нарушил условия сделки. Ты обманул меня утром. Ты обманул меня сейчас. Ты знал, что они приедут, и надеялся, что я, как обычно, «войду в положение». Что я проглочу унижение, когда твой отец будет пахнуть рыбой на всю квартиру, а твоя мать — рассказывать моим друзьям, что я не умею гладить рубашки.
— Какая же ты стерва… — выдохнула Элеонора Витальевна, понимая, что обычная тактика напора буксует. — Савва! Ты мужик или тряпка? Твою мать выгоняют на лестницу! Ударь её! Поставь на место!
Савва стоял, разрываясь между страхом перед матерью и ледяным спокойствием жены. Страх победил.
— Галя, ты перегибаешь, — сказал он, стараясь придать голосу жесткость. — Мама останется. Папа останется. Это мой дом тоже.
— Верно, — кивнула Галина. — Твой дом. Но мероприятие организую я. Я платила за продукты. Я составляла список гостей. Я обеспечиваю логистику.
Она перевела взгляд на свекровь. В её глазах не было злости, только брезгливость.
— Элеонора Витальевна, вы не уважаете меня. Вы презираете моего мужа, считая его своей собственностью. Вы пришли сюда не повидаться, а пометить территорию как кобель у дерева. Но сегодня территория закрыта на спецобслуживание.
— Да пошла ты… — начал было Альберт Константинович, впервые подав голос.
— Список, — перебила его Галина, постучав пальцем по планшету. — Аркадий Вернер. Алина и Сергей Громовы. В списке нет фамилии «Родители Саввы».
— Я сейчас полицию вызову! — закричала свекровь. — Меня невестка избивает!
— Здесь камеры, — спокойно указала Галина на маленький глазок под потолком прихожей. — Пишут звук и видео. Вы вторглись без приглашения, оскорбляете хозяйку. Я, как кассир, очень внимательна к документации. Юридически вы — незваные гости, нарушающие общественный порядок.
Она повернулась к мужу.
— Савва, у тебя есть выбор. Сейчас ты либо провожаешь родителей, и мы обсуждаем этот инцидент завтра в спокойной обстановке, либо ты их впускаешь. Но тогда ухожу я. Вместе с гостями. И этот вечер, который ты готовил три месяца, превратится в балаган с копченой рыбой.
Савва посмотрел на мать. Та стояла, надувшись, как рыба-фугу. Потом на отца с его нелепой сумкой. Потом на Галину.
— Галя, ну нельзя же так… Они старые люди… — заныл он.
Он сделал выбор. Он выбрал привычное болото, надеясь, что Галина блефует.
Галина кивнула.
— Я тебя поняла.
Она сделала шаг назад, вглубь коридора, пропуская их.
— Проходите.
Элеонора Витальевна торжествующе хмыкнула и двинулась вперед, толкнув Галину плечом. Альберт поплелся следом. Савва выдохнул, вытирая пот со лба.
— Спасибо, милая, я знал, что ты…
Галина не слушала. Она прошла мимо них к входной двери. Взяла с тумбочки свои ключи.
— Ты куда? — не понял Савва.
— Аркадий! Алина! Сергей! — громко позвала она.
Гости высыпали в коридор.
— Вечер переносится в ресторан «Плато», — объявила Галина спокойно. — Я забронировала столик на всякий случай. Мой муж решил провести семейный ужин с родителями. Мы будем лишними. Поехали. Я угощаю.
— Что? — Савва побелел. — Галя, ты не можешь…
— Уже сделала.
Гости, люди тактичные, но не лишенные любви к драме, быстро сориентировались. Запах рыбы из сумки Альберта Константиновича уже начал завоевывать пространство, и перспектива глотать молекулярную пену под аккомпанемент скандальной тётки их не прельщала.
— Отличная идея, — сказал Аркадий, подхватывая своё пальто. — Савва, братишка, без обид. Копченая скумбрия — это мощный ход, но не сегодня.
Элеонора Витальевна застыла посреди коридора. Её триумф рассыпался в прах. Она осталась в квартире, но зрители уходили.
— Ты бросаешь мужа? — взвизгнула она.
— Я освобождаю его от необходимости выбирать, — ответила Галина.
Она открыла дверь, выпуская гостей на площадку.
— Галя! — крикнул Савва, бросаясь к ней. — Постой! Я с вами! Мама, папа, уходите! Я серьезно!
— Поздно, Савва, — сказала Галина. — Ты свой выбор сделал. Кушай рыбку.
Часть 5. Баланс сведён
Савва стоял в дверях, не решаясь переступить порог. За его спиной вопила мать, проклиная тот день, когда он родился. Перед ним стояла жена, которую он привык считать удобной функцией своего быта.
Он попытался схватить её за руку, но она отстранилась.
— Я вернусь поздно, — сказала она. — Или не вернусь. Переночую в отеле. А ты… уберись здесь. И чтобы к моему возвращению ни запаха, ни этих людей не было.
Она вышла на площадку. Савва инстинктивно сделал шаг за ней.
— Галя, подожди! Не позорь меня!
Он выскочил на лестничную клетку, в одних носках, с поварешкой в руке, забытой в запале.
— Дети, вы куда? — донесся басистый голос Альберта Константиновича из прихожей. Отец, не разобравшись в ситуации, решил заглянуть в коридор, держа в руках надкушенный хвост рыбы, с которого капал жир на паркет.
— Папа, не капай! — заорал Савва, оборачиваясь.
В этот момент Галина, воспользовавшись тем, что муж покинул периметр квартиры, сделала то, чего никто не ожидал. Она не пошла к лифту. Она развернулась и молниеносным движением потянула на себя тяжелую входную дверь.
— Вас в списке приглашённых гостей нет, — спокойно произнесла она, глядя в глаза сверкнувшему ужасом свёкру, маячившему в глубине коридора.
И захлопнула дверь.
Щелчок замка прозвучал гулко.
Савва остался стоять на лестничной площадке. В носках. С поварешкой. Напротив него стояла Галина, поправляя сумочку.
— Ты… ты закрыла нас? — пролепетал он. — Меня?
— Тебя, — кивнула она. — Ключи есть?
Савва похлопал по карманам фартука. Пусто. Телефон, ключи — все осталось на тумбочке, внутри.
— Галя, открой! Там родители! Они разнесут квартиру!
— Это твои проблемы, Савва. Ты хотел быть с ними? Будь. Только снаружи они бы тебе мешали меньше.
— Но я не могу туда попасть!
— Сочувствую.
Из-за двери донесся глухой удар и вопль Элеоноры Витальевны: «Они нас заперли! Альберт, ломай дверь!».
Галина вызвала лифт.
— Галя, пусти меня обратно! Я выгоню их! Клянусь!
— Ты уже пытался, — она вошла в кабину. Гости уже спустились, она была одна. — Знаешь, я давно хотела пересчитать кассу наших отношений. Недостача огромная, Савва. Ты банкрот.
— Куда мне идти? — он чуть не плакал. Вид у него был жалкий: знаменитый шеф-повар, похожий на потерянного ребенка.
— К маме, Савва. Они сейчас откроют дверь изнутри, не волнуйся. Замок не сложный. И, кстати, квартира записана на меня. Дарственная от бабушки, помнишь? Я даю тебе сутки на вывоз вещей. Твоих и твоих родителей.
— Галя!
Двери лифта начали закрываться. Савва бросился к ним, пытаясь остановить створки рукой, но автоматика сработала безупречно, скользнув по металлу.
Последнее, что он увидел — это её лицо. Спокойное. Немного уставшее. Лицо человека, который наконец-то сдал сложный, запутанный баланс и вышел в ноль.
В квартире за дверью что-то с грохотом упало. Кажется, это была ваза династии Мин, которую Савва купил на аукционе в прошлом году. Или просто его жизнь раскололась на мелкие, не подлежащие реставрации черепки.
— Мать! Открой! — забарабанил он в собственную дверь.
За дверью царил хаос. А Галина спускалась вниз, в тишине и прохладе, чувствуя, как с каждым этажом ей становится легче дышать. Словно она сбросила тяжелый, протухший груз, который тащила на себе много лет.
Автор: Анна Сойка ©