Знаете, бывают моменты, после которых понимаешь — вот она, точка. Не кризис, не ссора. Конец. И часто он приходит не с истерикой, а с очень тихим, спокойным голосом. Таким, от которого мороз по коже.
Она вернулась в четверть третьего. Я не спал. Сидел на кухне, смотрел, как намерзает лёд на стекле. Услышал, как ключ долго ищет замочную скважину. Потом — топот каблуков, шум падающей сумки.
— Ты не спишь? — голос из прихожей. Обычный, даже усталый.
— Нет.
Она появилась в дверном проёме. Пальто нараспашку, волосы сбиты на один бок. И лицо. Оно было… другим. Размороженным. Таким, каким я его не видел лет пять, наверное.
— Где была? — спросил я. Уже зная ответ.
— У Сергея. — Она сказала это сразу, без паузы, как будто сбрасывала тяжёлый рюкзак. — Мы переспали.
Стул подо мной скрипнул. Я ждал, что сердце в груди сорвётся с места. Но внутри была просто огромная, пустая тишина. И странное, почти научное любопытство.
— Зачем ты мне это говоришь? — это был первый вопрос. Не «почему», не «как ты могла». А зачем говорить.
— Потому что иначе ещё хуже. И потому что… — она закусила губу, села напротив, уставилась на стол. — Потому что я хочу быть честной.
— Поздно.
Она кивнула, как будто соглашаясь с диагнозом.
— Ладно. Рассказывай. Детали. — Мой собственный голос звучал для меня чужим, плоским.
— Что рассказывать? Всё как всегда в таких случаях. Написала, встретились, выпили…
— Время было?
Она посмотрела на меня, не понимая.
— Ну, допустим. Вино было? Красное, белое?
— Андрей, не надо так.
— Надо. Красное?
— Да… Каберне.
— Понятно. Дорогое?
— Что?
— Вино. Дорогое было или так, ширпотреб?
— Не помню! — голос её дрогнул. — Какая разница?!
— Разница есть. Если ширпотреб, значит, всё было наскоком, по-дешёвке. А если дорогое… Значит, был какой-то ритуал. Наливал, чокались? Или из горла бутылки?
Она молчала, скосив глаза в угол. Ответ был написан на её лице. Ритуал был.
— Ладно, пропустим. Дальше. Поехали к нему. На такси?
— На его машине.
— Новый «Фольксваген», серый? Тот, что на аве?
— Да.
— Удобные сиденья, да? С подогревом. У нас в старой «Шкоде» такого нет.
— Прекрати.
— Не буду. Вошли в дом. Он ещё с той самой чёрной дверью?
— Да.
— Разделись в прихожей. Или сразу в спальню?
— Андрей, ради бога…
— В прихожей?
— Да! — она выкрикнула, хлопнув ладонью по столу. — В прихожей! Я повесила пальто на ту же вешалку! Доволен?!
— Не очень. Продолжай.
Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы ярости. На меня? На себя? Не важно.
— Что ты хочешь услышать? Что он снял с меня платье? Что мы упали на ковёр? Что было страстно и быстро? Или нежно и долго? Чего ты добиваешься?
— Правды.
— Я её говорю!
— Не всю. Ты не сказала главного.
Она подняла на меня мокрое лицо. В её глазах был вопрос. Она искренне не понимала, о чём я.
— Тебе понравилось? — спросил я. — Не «как это вышло». Не «мы оба были не правы». А вот конкретно, физически. Было хорошо?
Тишина в кухне стала плотной, осязаемой. Слышно было, как капает вода из плохо закрытого крана. Кап. Кап. Кап.
Она не сказала «нет». Она опустила глаза и промолчала. А потом, очень тихо:
— Да.
— Лучше, чем со мной?
— …
— Лучше, Ксюша?
— Да! — она выдохнула, как будто это слово жгло ей губы. — Да, чёрт возьми, лучше! Доволен?! Он знает, что делать! Он не спрашивает каждые пять минут «тебе норм?» или «а так?». Он просто… действует!
Вот оно. Собственно, всё. Я откинулся на спинку стула. Всё встало на свои места. Криво, уродливо, но на свои.
— Понятно, — сказал я. — Спасибо за честность.
— Я не хотела тебя ранить, — быстро, путаясь, затараторила она. — Я люблю тебя! Это просто секс, это ничего не значит! Мы можем всё исправить! Я…
— Перестань, — перебил я её. Голос снова стал плоским. — Не надо этого. «Ничего не значит». Если бы не значило, ты бы не пошла. И не светилась бы сейчас, как новогодняя ёлка.
— Я не светлюсь!
— Светишься. Изнутри. Ты только что снова там побывала, пока говорила. Вспоминала. И тебе было приятно.
Она снова замолчала, пойманная. Потом схватилась за последний аргумент, самый беспомощный:
— Но я же сказала тебе правду! Я пришла и всё рассказала! Разве это не доказывает, что ты мне дорог?!
— Доказывает обратное, — встал я и пошёл к раковине, налил стакан воды. Выпил залпом. — Это доказывает, что тебе стало так хорошо и так легко после всего этого, что ты решила: а, скажу мужу. Он хороший, он поймёт, он простит. И мы заживём как раньше. Только теперь у меня в голове будет кино, как мой лучший друг трахает тебя на ковре в прихожей. Спасибо, не надо.
— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — её шёпот был полон настоящего, животного страха. Не за брак. За привычный уклад.
— Ничего. Всё уже сделано.
— Мы можем сходить к психологу!
— Чтобы что? Чтобы он помог мне смириться с тем, что я второй сорт? Или чтобы научил тебя делать вид, что со мной тоже хорошо?
— Не говори «второй сорт»!
— А какой? Ты сама только что поставила оценку. «Лучше». Значит, я — хуже. Логика железная.
Я вышел из кухни, прошёл в спальню. Начал выдвигать ящики комода.
— Ты… что это? — она стояла в дверях, бледная.
— Уезжаю. К Сашке, на диван.
— Надолго?
— Навсегда, Ксюш. Навсегда.
— Это из-за одной ошибки?!
— Нет, — я швырнул в спортивную сумку носки, футболки. — Это не из-за ошибки. Это из-за результата контрольной работы. Я её завалил. И пересдачи не будет.
Она подошла, схватила меня за рукав. Пальцы впились.
— Я не хочу без тебя.
— Скажешь это Сергею в следующий раз. Может, он утешит.
— Я больше никогда его не увижу! Клянусь!
— Не клянись. Будешь видеть. На улице, в соцсетях. Он напишет тебе через месяц. «Как ты там?». И ты ответишь. Потому что тело будет помнить то самое «лучше». А против тела, милая, не попрёшь.
Она отпустила мою руку, как обожжённую. В её глазах читалось удивление. Она думала, что я буду унижаться, просить остаться, бороться. А я просто собирал шмотки.
— Ты просто сбегаешь! — в её голосе прозвучали нотки презрения. — Ты не борешься за нас!
— За что бороться? — я застегнул сумку. — За право быть утешительным призом? За место того, с кем «душевно, но…»? Нет уж. Лучше уж одному. Хотя бы самоуважение останется. Какое есть.
Я надел куртку, взял сумку. Проходя мимо, увидел, как она стоит, прислонившись к косяку, и плачет навзрыд. По-настоящему. Мне стало её жалко. И себя. Всю эту рухнувшую жизнь.
— Прости, — сказал я уже в прихожей. Не за то, что ухожу. А за всё. За то, что недодал того самого, что оказалось важнее доверия и общих лет.
Дверь закрылась за мной с глухим щелчком. Я спустился по лестнице, вышел на улицу. Мороз ударил по лицу. Сумка непривычно тянула плечо.
Главная мысль, которая крутилась в голове, была простой и чёткой: она была права, когда сказала правду. Солги она, скажи, что всё было ужасно, что она ничего не чувствовала, — я, может, и повёлся бы. Поверил. И мы бы ещё лет пять тянули эту канитель, пока она тихо не возненавидела бы меня за свою несвободу. А так… честно. Жестоко, подло, но честно. Сказала, что ему лучше. И освободила нас обоих.
Я сел в машину, но не завёл мотор. Просто сидел, смотрел на тёмные окна нашей квартиры на третьем этаже. Где-то там плакала моя бывшая жена. Женщина, которая слишком сильно любила правду. Или слишком мало любила меня. Разницы уже не было.
---
А у вас был момент такой беспощадной честности, после которого назад дороги не было? Что страшнее в конце — сам проступок или оценка, которую тебе выставили после него? Допустимо ли вообще такое сравнение вслух, или некоторые вещи нужно унести с собой в могилу?